В 1667 году был заключен Андрусовский договор, по которому Россия отказывалась в пользу Польши от западной половины Украины. Панический страх объял жителей Малороссии, когда дошли к ним первые, неясные и преувеличенные слухи об Андрусовских статьях, «о таковом всем козакам неполезном Андрусовском торгу»; распространилась молва, что Россия порешила уничтожить козачество и возвратить целиком Украину Польше «и встали шатости на Украине»; «вся старейшина и посполитый народ зело страхом смущении розумели, же нужно было возстати внутреним и явственим в народе возмущениям». Но вскоре истина выяснилась, — пожертвована была только правая сторона Днепра. Тем в большее уныние пришли козаки и посполитые люди, населявшие эту пожертвованную половину; их кровопролитные, полувековые восстания, исполненные самоотвержения войны, перенесенные бедствия, все испытанное двумя поколениями горе — оказывалось бесплодным: в землю их опять наедут ненавистные паны и станут обращать в хлопов народ, свыкшийся уже с мыслью о свободе; наедут еще более ненавистные ксендзы, латынские и униатские, и станут опять насильно обращать в унию и в католичество, отбирать церкви, изгонять духовенство. Народ южнорусский знал по долголетнему опыту поляков, он чувствовал, что те статьи договора, которые обеспечивали свободу личную и свободу вероисповедания, не будут ими сохранены на деле и что, кроме гнета, испытанного прежде, прийдется вынести все бремя мести за продолжительные восстания и войны. Поляки сами предупредили возможность всякого в этом отношении сомнения. Еще до получения известия о заключении договора, в Украину явился с отрядом польского войска один из самых свирепых польских военачальников, региментарь Маховский, и стал огнем и мечем разорять Брацлавщину, под предлогом приведения жителей в повиновение Речи Посполитой. Народу нельзя было примириться с мыслью о воз-/253/врате к Польше, между тем другого исхода не представлялось: Россия отказывалась по Андрусовскому договору от покровительства над западной половиной Украины, следовательно, на ее помощь, по крайней мере в течение известного времени, нельзя было рассчитывать. В ответ на жалобы, бояре, по повелению Алексея Михайловича, писали козакам: «чтобы они, для блага Украины, по Андрусовскому постановлению находились в верном подданстве короля польского». — Собственные силы оказались недостаточными для борьбы с поляками при Хмельницком, тогда, когда вся Украина действовала заодно, тем более невозможно было положиться на них теперь, когда вся тяжесть борьбы ложилась на одну только половину, более всего пострадавшую и обезлюдевшую в течение предшествовавших войн; между тем все желания народа устремлялись к тому, чтобы, несмотря на Андрусовский договор, не отделяться от восточной Украины, которая должна была оставаться под покровительством России. Вскоре явилась возможность обойти договор, согласно правилам тогдашней дипломатии. В 1667 году был освобожден из польского плена человек весьма даровитый и весьма популярный в Южной Руси — митрополит Иосиф Нелюбович-Тукальский; возвратившись в Украину, он поселился в Чигирине, сбизился с гетманом Дорошенком, тогдашним представителем западной Украины, и стал руководить всеми его действиями. Повинуясь, вероятно, внушениям Тукальского, Дорошенко стал оттягивать, под всевозможными предлогами, переговоры с поляками, отправившими в Острог комиссаров для постановления условий, на которых западная Украина, должна была поступить в польское владение, и между тем завел деятельные сношения с Турцией. Он предложил султану подчинить ему Украину, как вассальную область, под условием, что турки помогут козакам отбиться от поляков. Предложения его были приняты благосклонно в Константинополе. Конечно, рассчитывать на прочную связь с Турцией было невозможно. Хорошо известные козакам отношения Турции к вассальным государствам — Молдавии и Валахии, не предвещали ничего доброго для Украины: продажа с публичного торгу господарских мест, полная зависимость участи и жизни господарей от каприза султана и его визирей и от положения партий, волновавших сераль, открытое поле для интриг, подкупов и доносов, вечное соискательство власти со стороны претендентов, добивавшихся ее в Константинополе за деньги, постоянное вмешательство турок во внутреннее управление страной, присутствие турецких пашей и гарнизонов в румынских крепостях, произвольное взимание дани и поборов, наконец, ежегодное почти тре-/254/бование вооруженного контингента в помощь туркам, во время военных их действий против христианских государств, — вот картина, представлявшаяся козакам в придунайских княжествах, как образец вассальных отношений к Порте. Если обратить притом внимание на вековую вражду к туркам, развившуюся во всей массе южнорусского народа, как вследствие религиозного отвращения к мусульманам, так и вследствие продолжительных враждебных соседских отношений, то ясна была на первый взгляд полная невозможность установления правильной, продолжительной связи Украины с Турцией. Но подчинение Турции представляло временную выгоду, которой необходимо было воспользоваться, за неимением другого исхода в том положении, в какое стала западная Украина вследствие Андрусовского договора. Выгода эта именно и состояла в возможности обойти этот договор: если турки отстоят Украину и принудят поляков отказаться от нее формально, по договору, то возможность присоединения к России восстановится: Россия отказалась от Украины в пользу Польши, но она не связана никаким условием по отношению к Турции. Естественное отвращение народа к туркам и враждебные отношения к ним России должны были ручаться за счастливый исход этой комбинации. Действительно, дальнейшие события оправдали вероятность подобного предположения, хотя и пришлось заплатить слишком дорогой ценой за его осуществление.
В исходе 1669 года к Дорошенку явился султанский чауш с объявлением о принятии его султаном в подданство. Первое впечатление, произведенное на народ этим известием, было самое тяжелое. Когда Дорошенко объявил козацкой старшине на раде, собранной им в Корсуне, о прибытии чауша и о заключении договора с Портой, то все единодушно заявили свое негодование, и гетману едва удалось уговорить полковников допустить чауша в раду. Негодование народа было еще сильнее, — одни не верили слуху, другие предлагали низложить гетмана, осквернившегося подчинением христианской страны неверным. Но сколь ни сильно было это негодование в первую минуту, оно должно было умолкнуть ввиду предстоящей необходимости; выбора не было: в случае отказа от турецкого владычества народу предстояло подчиниться полякам, а их господство, по народному взгляду, представлялось еще хуже турецкого. Наконец, чувства народа были значительно успокоены ручательством митрополита Тукальского: немедленно после прибытия султанского чауша митрополит разослал воззвание к духовенству, в котором убеждал молиться на ектениях «о благочестивом и Богом данном гетмане Петре». Слово представите/255/ля религиозных интересов народа, человека притом пользовавшегося лично любовью и уважением народа, должно было значительно смягчить недоверие его к новому союзу.
Между тем польское правительство, увидев грозившую ему беду, решилось предотвратить ее; лучшим средством для этого поляки считали выставить Дорошенка человеком, захватившим власть самопроизвольно и не имеющим права заключать какие бы то ни было договоры и сделки, противопоставить ему другого гетмана, преданного Польше и законно признаваемого ее правительством. Между тем как польский посланник в Константинополе уверял турецкое правительство в шаткости и беззаконности власти Дорошенка и представлял его человеком вероломным и ловким авантюристом, разосланы были королевские универсалы к полкам Брацлавскому и Уманскому, занятым польскими войсками. В универсалах этих польское правительство, щедро расточая обещания, требовало от Козаков, чтобы они выбрали нового гетмана, так как Дорошенко утратил право на власть вследствие своих сношений с турками. Таким образом, избран был гетманом, при содействии сильного польского влияния, бывший уманский полковник, Михайло Ханенко. Конечно, на деле власть этого гетмана была чисто призрачна и она пригодна была полякам только вследствие дипломатического значения его гетманского титула. Народ, несмотря на отвращение к туркам, не поддавался польским прелестям: «Поляки потеряли надежду на захват западной Украины н думают хоть за хвост ее придержать», — говорили в Украине. Сами дипломаты польские сознавались: «Правда, едва несколько тысяч Козаков признают власть Ханенка, но своим титулом он будет импонировать Дорошенку и татарам». — Желая, по мере возможности, водворить власть своего кандидата и предупредить появление турок, польское войско, под начальством великого коронного гетмана Иоанна Собеского, принялось осаждать города в Брацлавщине и насильно подчинять народ под «реймент» Ханенка. Но турецкое правительство не было также обмануто происками польской дипломатии и не желало дать полякам времени для занятия Украины. В декабре 1671 года в Варшаве получена была султанская грамота, которой предписывалось полякам добровольно отказаться от Украины, прибегшей к покровительству султана, или готовиться к войне. Действительно, в следующем году, весной, Мухамед IV, во главе многочисленной армии турецкой, к которой присоединились: хан с крымскими ордами и Дорошенко с козацким войском, осадил Каменец и принудил к сдаче этот сильно укрепленный город, вслед за тем турки осадили Львов. Король польский, Михаил, не имея /256/ силы сопротивляться, просил мира, который и дан был ему турками. По договору, заключенному в Бучаче, поляки обязывались платить туркам ежегодную дань, уступить им на вечные времена Подолие, обязывались вывести свои войска из Украины, очистить Белую Церковь и другие крепости и признать всю эту область собственностью Козаков, находящихся в зависимости от Турции. Таким образом, выполнена была первая половина программы: посредством Бучацкого договора упразднялись невыгодные последствия, вытекавшие для западной Украины из договора Андрусовского, — турками вытиснуты были поляки, — следовало теперь приступить к исполнению второй половины задуманного плана, — с помощью России отделаться от турок и, таким образом, соединиться с восточной Украиной. Выполнению этой второй половины предположенной задачи помешало личное честолюбие предводителей козацких. Дорошенко рассчитывал, конечно, на сохранение власти в отстоянной им от поляков области; он готов был перейти в подданство России, о чем «бил челом» неоднократно царю Алексею Михайловичу, но хотел при этом сохранить гетманскую булаву; без соблюдения же этого условия он, не обращая внимания на общественное, мнение народа, не решался оставить турецкое покровительство. С другой стороны, в восточной половине Украины выбран был, в 1672 году, в гетманы человек, не уступавший Дорошенку в ловкости и честолюбии, и успевший при том снискать полное доверие русского правительства, — это был ’ Иван Самойлович. Желая воспользоваться и уничтожением, посредством Бучацкого договора, относящихся к Украине статей Андрусовского трактата, и настроением общественного мнения, он рассчитывал на возможность присоединить прямо под свой «реймент» западную Украину и, вместе с тем, уничтожить в свою пользу двоегетманство, терзавшее козачество почти со времени Хмельницкого. Таким образом, личная борьба двух гетманов должна была усложнить и без того трудную политическую задачу, раздвоить и ослабить общественное мнение народа, дать новые шансы успеха общим врагам и, наконец, привести спорную область в состояние полного разорения.
Между тем война между Турцией и Польшей вспыхнула с новой силой. Сейм не утвердил заключенного королем Бучаикого договора, но, несмотря на все усилия поляков и на блестящие военные дарования гетмана коронного, Собеского, нанесшего туркам решительное поражение при Хотине, им не удалось отнять раз уже уступленное Подолие. Турки энергически отстаивали свою добычу и готовились силой вынудить у поляков признание Бучацкого трактата. Самойло/257/вич сообразил, с какой выгодой можно воспользоваться временем борьбы, отвлекавшей силы обоих противников, для того, чтобы сделать попытку, с целью освобождения западной Украины от обеих воюющих сторон. В первых числах 1674 года он, с разрешения царя, переправился через Днепр, в сопровождении русских воевод: князя Григория Григорьевича Ромодановского и Петра Шкуратова, с значительными русскими и козацкими силами. Народ и козаки на правой стороне Днепра встретили Самойловича с полным сочувствием: все города отворяли перед ним ворота, целые полки козацкие переходили на его сторону, народ принимал его как избавителя от польского и татарского ига. Но Дорошенко был недоволен тем, что подготовленная им развязка обращается в пользу Самойловича, которому приходилось пожинать лишь готовые плоды. Не будучи в состоянии пожертвовать личным самолюбием, он чувствовал, что обстоятельства захватили его врасплох и растерялся. То старался он принять пассивную, выжидательную роль, то пытался оттянуть дело, устрашая Самойловича вооруженным отпором. Но ни то ни другое не удавалось: народный порыв усиливал с каждым днем количество приверженцев Самойловича, а старшина и войско козацкое, отправленное против него Дорошенком, перешло на его сторону, следуя примеру генерального судьи Якова Улезка и корсунского полковника Михайла Соловья. Наконец, татары, двинувшиеся против Самойловича, были разбиты козаками; вскоре Дорошенко был оставлен всеми, — он заперся в Чигрине со своими наемными сердюцкими полками. Чувствуя превосходство своего положения, Самойлович решился узаконить свой успех: в Переяславль созваны были на раду все старшины козацкие, и Самойлович предложил им выбрать нового гетмана, общего для обеих сторон Днепра; приглашен был наравне с другими и Дорошенко, но он не явился, утверждая, что если раду отсрочат на полгода, то он готов будет сложить на ней гетманскую власть и подчиниться ее выбору; между тем он известил Алексея Михайловича о своей готовности подчиниться России, если будет признан гетманом обеих сторон Днепра. Но предложение его опоздало, рада не была отсрочена. На нее явился и Михаил Ханенко, которому наскучила жалкая роль, какую приходилось играть в качестве подставного польского гетмана. Услышав о подчинении всей Украины Самойловичу, он оставил польский лагерь, под тем предлогом, что он намерен расположиться в киевском Полесьи, оставшемся во власти поляков, и оттуда не допускать Дорошенка идти на помощь туркам. Он действительно отправился в Полесье, но козаки, сопровождавшие его, ограбили на /258/ дороге польских шляхтичей, переправились через Днепром явились на раду в Переяславль, где Ханенко сложил полученную от поляков булаву. ;
На переяславльской раде Самойлович единогласно провозглашен был, несмотря на притворное нежелание, гетманом обоих берегов Днепра: но для того, чтобы быть им в самом деле, недостаточно было желания народа и избрания рады, — нужно было отстоять западный берег от турок, а для этого у Самойловича недоставало ни энергии, ни предприимчивости. Ни воззвания правобережных городов, разоряемых турками за признание Самойловича, ни рвение войска, ни энергия нескольких второстепенных вождей (Мурашка, Лизогуба), храбро бросавшихся вперед против турок, не могли завлечь малодушного и эгоистически рассчетливого гетмана. Правда, в 1676 году ему удалось, наконец, принудить Дорошенка к отречению от гетманства и, таким образом, овладеть Чигрином, но тем и ограничились его подвиги. Столкновения с турками Самойлович избегал тщательно: он дозволял туркам беспрепятственно разорять полки и города, признавшие его власть, и даже в 1678 году, когда сильная турецкая армия осадила в Чигрине гарнизон великороссийский и козацкий, оставленный им в этом городе, он, вместе с князем Ромодановским, переправился через Днепр во главе многочисленного великорусского и козацкого войска; но оба предводители ограничились ролью зрителей: на глазах у них жители и гарнизон Чигрина отбивались от турок в продолжение целых 5-ти недель, пал воевода Ржевский, управлявший защитой, наконец, город был взят и разрушен турками. Дождавшись этой развязки, Самойлович и Ромодановский переправились обратно за Днепр, предоставив в добычу туркам все Поднепровье от Чигрина до Киева, которое и было ими истреблено огнем и мечем.
Между тем, оставленная Самойловичем на произвол судьбы, западная Украина представляет в течение 10 лет самую плачевную картину, — она служит поприщем борьбы турок и поляков, отнимающих друг у друга область, жители которой равно враждебны обеим воюющим державам. Ежегодно являются попеременно то турецкие, то польские армии, требуя от жителей покорности во имя какого-нибудь подставного гетмана; как те, так и другие, встречая сопротивление со стороны жителей, водворяют свое господство опустошением края. В течение этого злосчастного времени, известного в народных преданиях под именем «Руины», край все более и более превращается в пустыню. Перевес в борьбе остается по большей части на стороне турок, которые ведут расправу с жителями по своим обычаям; они выжигают /259/ все города и села, разрушают все церкви и монастыри, загоняют в плен население целых областей, с других сбирают дань детьми, тысячи невольников увозят для продажи на невольничьих рынках и т. п. Местности, избегавшие ярости турецкой, подвергаются почти той же участи со стороны поляков.
Обе державы стараются действовать, основываясь, якобы, на праве владения страной, истекающем из признания своего господства над народонаселением края; вследствие того, они подставляют, каждая из своей руки, гетманов, в покорность которым стараются привести жителей. Но власть этих гетманов до того призрачна, что, наконец, сами покровители их считают лишним прикрываться формальностью, никому не нужной и никого не обманывающей. Так, турки, после отречения Дорошенка, выставляют преемником ему Юрия Хмельницкого (в монашестве Гедеона), отысканного ими среди пленников, в одном из Константинопольских монастырей, и отправляют его в 1677 году в Украину, при сильном турецком и татарском войске, с титулом гетмана козацкого и князя русского; но в послушании Козаков у этого гетмана почти вовсе не оказалось и он был принужден завоевывать свои полки посредством татарских отрядов. Вскоре неспособность, жестокость и нравственное ничтожество этого «русского князя» заставило турецкое правительство отозвать его. В 1681 году он был отправлен под турецким конвоем в Константинополь и на дороге умер или, по другим сказаниям, был удавлен сопровождавшими его турками. Преемником ему назначен в Константинополе молдавский господарь Александр Дука. Насколько звание гетмана было ничтожно в глазах турецкого правительства, видно уже из того обстоятельства, что Александр Дука, получивший в 1681 году от султана фирман на Молдавское господарство, получил вместе с тем, вследствие поднесенного им денежного подарка, в виде прибавки к господарскому сану, и власть над всей областью, лежащей между Днестром и Днепром, даже без обязательства платить дань Порте, а только под условием доставлять из нее, если удастся собрать в ней людей, возможное количество вспомогательного войска. Дука отправил своего наместника в Немиров, для управления от его имени страной и для избрания ему гетманской резиденции, но оказалось, что страна была до того пуста, что господарю пришлось построить дворец в одном из сел на берегу Буга, уцелевших случайно от разорения, — все города были необитаемы. После двухлетнего, совершенно номинального гетманства, Дука был захвачен в плен одним из польских отрядов, отправившихся грабить Молдавию, во время венско-/260/го похода короля Собеского. На место его прислан Портой в гетманы некто Яней Драгинич, но об этом гетмане едва упоминают южнорусские летописи: «из каких он людей и какие его воинские дела были? — неизвестно», — говорит один летописец; другой упоминает о нем, как о человеке смирном, не хлопотавшем ни о каких политических делах и преданном страсти к горячим напиткам. — Вскоре исчез и этот призрачный гетман; по одним сведениям он умер от пьянства, по другим оставил добровольно гетманство, в котором ему нечего было делать и переселился на жительство в Яссы. После этого турецкое правительство сочло лишним назначать ему преемников. На самую страну, обращенную в пустыню, оно смотрело как на область, обладание которой приходилось добывать слишком дорогой ценой, и потому оно старалось только опустошить ее до того, чтобы и для противников она не составила ценной добычи.
В то же время польское правительство в борьбе с турками противопоставляло, по крайней мере в начале ее, своих козацких гетманов турецким; польские козацкие гетманы были так же бессильны, так же чужды народу, так же лишены всякого действительного значения, как и турецкие. После добровольного отречения первого из них, Михаила Ханенка, у поляков не было в первое время под рукой другой личности из Козаков, которая бы пользовалась хотя бы малейшей долей известности. Вскоре личность такая представилась и польское правительство с радостью предложило ей гетманство. Во время временного успеха польского оружия, в 1675 году, король Собеский овладел на время Брацлавщиной; начальство над жившими в этой местности козаками сохранял еще один из старых козацких вождей, сподвижников Хмельницкого, подольский полковник Евстафий Гоголь; не имея ни силы, ни побуждения сопротивляться полякам, которые приходили лишь сменить турок, Гоголь сдал им города, оставшиеся еще в его власти, и немедленно получил от короля гетманский титул 1.
1 В промежутке времени между отречением Ханенка и назначением Гоголя некоторые малороссийские летописцы полагают, что гетманом назначен был от польского правительства кошевой Сирко; но так как Сирко не оставлял в это время Запорожья и выбор Гоголя состоялся при его жизни, то вероятно гетманство приписывалось ему по ошибке, вследствие известного современникам уважения, которое оказывал Сирку Собеский, а также вследствие выгодных для поляков походов, предпринимаемых в то время Сирком из Запорожья на крымцев; польские современные писатели и источники о гетманстве Сирка вовсе не упоминают.
Впрочем и господство поляков в Брацлавщине, и гетманство Гоголя были непродолжительны. Поляки разрушили полковой город Брацлав, жители ко-/261/тррого отказались признать польское господство. В следующем году поляки должны были очистить Украину, вследствие нового турецкого похода. Остатки подольского козацкого полка, вместе со своим полковником, попавшим недавно в гетманы, тоже принуждены были бежать из своих жилищ. Так как число этих Козаков было весьма незначительно, то поляки назначили им для квартир дымерское староство, лежавшее в польском Полесьи, и Речь Посполитая обязалась отпускать им жалованье, провиант и сукно из королевской казны. Но козакам, изгнанным из их жилищ, не было повода оставаться в польской службе; не имея возможности удержать за собой территорию бывшего своего полка, они предпочитали лучше перейти на левую сторону Днепра, чем оставаться польскими наемниками, и потому, немедленно после прихода в Дымер, большая их часть отправилась за Днепр и передалась Самойловичу, Вскоре за тем, 5 генваря 1679 года, скончался Гоголь, и после его смерти польское правительство сочло лишним назначить нового гетмана. Ничтожное количество Козаков, оставшихся в Дымере, пополнилось всяким сбродом: бездомной шляхтой, беглыми слугами и крестьянами. Милиция эта зачислена была в состав наемных войск Речи Посполитой, получала жалованье из земских сборов Киевского воеводства, и сохранила только имя Козаков. Из постановления сеймика Киевского воеводства 1682 года мы узнаем, что количество их было ничтожно, так как годичного жалования им отпускалось только 1000 злотых, что они состояли под командой полковников: Мирона и шляхтича Урбановича, и что они находились в распоряжении шляхтичей Киевского воеводства и, по поручению сеймика, должны были, в качестве экзекуции, побуждать шляхтичей воеводства к правильному взносу постановленных сеймиком земских сборов. Впрочем, существование этой милиции беспокоило шляхтичей, населявших Полесье, почему они и отправили депутацию от сеймика к гетману коронному с просьбой, чтобы он сменил полковника Мирона, ради предосторожности, предоставив его должность какому-нибудь благонамеренному шляхтичу, или поручился за него воеводству. Действительно, этот отряд козацкий, хотя и не представлял серьезной опасности для шляхтичей киевского Полесья, но причинял им значительное беспокойство тем, что козаки нанимались, более или менее значительными партиями, для участия в заездах, которыми угощали беспрестанно, по установившемуся обычаю, друг друга шляхтичи, и, таким образом, усиливали внутреннюю шляхетскую безурядицу 1.
1 Так, мы находим, что одна партия дымерских Козаков, нанятая дворянами: Бржеским и Любовицким, овладела замком Тышкевича, Бышевым, и ограбила его имущество, другие козаки, по призыву дворян Немиричей и /262/Терлецких, участвовали в их заезде на Жабокрицкого и потом дважды овладевали Олевским кармелитским монастырем, ограбили как церковное, так и монастырское имущество, устроили конюшню в монастырском костеле и т. п. Третий козацкий отряд вызван был из Дымера в Чернобыль дворянином Пасербовичем и помог ему захватить беззаконно доходы Чернобыльской волости.
Это ничтожное, полушляхетское ополчение составляло единственный след, оставшийся в западной Украине от 16 козацких полков, существовавших в ней при начале восстания Хмельницкого. В таком же отношении исчезало и «посполитое» народонаселение края. Во время истребительных турецких и польских набегов, все жители, спасшиеся от смерти и плена, бежали на левый берег Днепра. Единственная выгода, которую Самойлович решился извлекать из признания себя гетманом «обеих сторон Днепра», единственная помощь, которую он осмеливался оказывать жителям правого берега, состояла в том, что он поощрял их переселение на левый берег и спомоществовал ему всеми мерами. Самойлович ускорял и вызывал это переселение как письмами к старшине и к городам западной Украины, так и инструкциями, которые он давал своим подчиненным; так, объявляя в своем письме к каневскому полковнику, Пушкаренку, о невозможности подать ему помощь против татар, он советует ему переселить всех жителей полка в Переяславль и принудить к переселению даже тех из них, которые пожелали бы остаться, «абы жоны ваши и дети, с худобами рухомыми, в безпечнейшой зоставали целости и суменья ваши, присягою на верность Царскому Величеству обовязанные, не были нарушены». Действительно, народонаселение западной Украины, преследуемое турками и поляками, искало спасения жизни и имущества и успокоения совести, беспрестанно перебегая в восточную Украину. Движение это принимает особенно значительные размеры с 1674 года. В конце этого года, когда турки, раздраженные подчинением края Самойловичу, двинулись в Украину с целью принудить народ к покорности Дорошенку, многие жители полков Уманского и Брацлавского, а также жители многолюдной и сильно раздражившей турок своим сопротивлением Лысянки, переселились за Днепр и заняли степи по речке Орели, прилегавшие к Полтавскому полку. В 1675 году, когда, в свою очередь, поляки, оттеснив турок, двигались на Украину, переселение приняло еще большие размеры. Корсунский полковник Кандыба перешел за Днепр с целым козацким полком и со многими посполитыми его жителями, за ним последовали жители Мощен и многие из обывателей черкасских. Они рассеялись по разным полкам восточной Украины. Поляки захватили одни /263/ опустевшие города и сожгли их. После сдачи Дорошенка в 1676 году, последовало новое переселение: «также и людей со всей старшиной премножественное число за Днепр перезывали и на пустых землях поселили», говорит летопись. В следующем году выселение усилилось потому, что грозила новая беда: многочисленная турецкая армия осаждала Чигирин, и, в случае падения этого города, угрожала всему краю страшным разорением. Далее, окончательное, почти поголовное, переселение последовало в 1678 г. вследствие падения Чигирина и последовавшего за ним опустошительного набега турок и татар, распространившегося почти до самого Киева. Каневский полковник Пушкаренко, не желая признавать турецкого господства, перевел большую часть жителей своего полка, с их семействами и имуществом, в Переяславль. Канев был взят и сожжен турками; остававшиеся в нем жители затворились в монастыре и погибли в пламени; весьма немногие только были приведены насильно к присяге Юрию Хмельницкому. Жители других городов или, последовавши примеру каневцев, выселились за Днепр, или временно покорились; но вскоре потом, пользуясь появлением на правом берегу Днепра молодого Семена Самойловича, последовали за ним за Днепр. Таким образом, окончательно опустели города и их округи: Чигирин, Черкассы, Канев, Корсунь, Мошны, Драбовка, Жаботин, Ржищев и т. д.
Таким образом, вследствие борьбы турок с поляками и вследствие системы переселений, развитой Самойловичем, исчезли и козаки и посполитое народонаселение в западной Украине. Край представлял пустыню, в буквальном смысле этого слова. Вот красноречивые свидетельства о запустении этого края двух очевидцев, видевших его, впрочем, лет 20 спустя после «Руины», когда уже обратная колонизация начала мало-помалу водворяться и несколько оживлять некоторые его области. Тем не менее общий вид края представлял еще следующую картину: «И поидохом (из Паволочи в Немиров) в степь глубокую; и бысть нам сие путное шествие печально и уныливо, бя ше бо видети ни града, ни села; аще бо и быша прежде сего грады красны и нарочиты селы видевшем — по ныне точию пусто место и не изселяемо, не бе видети человека. Пустыня велия и зверей множество: козы дикие и волцы, лоси, медведи. Ныне же все развоевано да разорено от крымцев. А земля зело угодна и хлебородна и овощу всякого много; сады, что дикий лес: яблоки, орехи воложские, сливы, дули, — да все пустыня; не дадут собаки татары населиться; только населятся селы, а они, собаки, пришед, и разорят; а всех людей в полон поберут. Не погрешу эту землю назвать златою, понеже всего много на ней ро-/264/дится. И идохом тою пустынею пять дней, ничтоже видехом от человека». А вот впечатления, не менее характеристические, другого путешественника: «И проходя тогобочную, иже от Корсуня и Белой Церкви, Малороссийскую Украину, потим на Волынь и... далей странствуя, видех многие грады и замки безлюдние и пустые; валы, негдысь трудами людскими аки холмы и горы высыпанние, и тилко зверем диким прибежищем и водворением сущий. Муры зась, ако то: в Чолганском, в Константинове, в Бердичеве, в Збараже, в Сокалю, що тилко на шляху нам в походе войсковом лучилися, видех едни малолюдние, другие и весьма пустие, разваление, к земле прилинувшие, заплеснялие, непотребным билием зарослие, и тилко, гнездящихся в себе, змиев и разных гадов и червей содержащие. Поглянувши паки, видех пространние, тогобочние, Украино-Малороссийские поля и розлеглие долины, лесы и обширные садове, и красние дубравы, реки, ставы и езера — запустелие, мхом, тростием, и непотребною лядиною зарослие. В не всуе поляки, жалеючи утраты Украины оноя тогобочния, раем света полского в своих универсалах ея нарицаху и провозглашаху; понеже оная, пред войною Хмельницкого, бысть аки вторая земля обетованная, медом и млеком кипящая. Видех же к тому на разних там местцах много костей человеческих, сухих и нагих, тилько небо — покров себе имущих, и рекох во уме: «кто суть сия?» Тех всех еже рех, пустых и мертвых, насмотревшися, поболех сердцем и душею, яко красная и всякими благами прежде изобиловавшая земля и отчизна наша Украина малороссийская, в область пустыне Богом оставлена и населницы ея, славние предки наши, безвестни явишася».
Турки и поляки, обратив таким образом в пустыню цветущую некогда и многолюдную область, перестали дорожить господством над ею, те и другие готовы были отказаться от этой спорной, никому из них не дававшейся и никому уже теперь не пригодной пустыни, под условием, чтобы она не досталась противникам. Оба враждебные государства переносят театр военных действий далее на запад и желают только обеспечить нейтральность опустевшей страны. Поручиться же за эту нейтральность могла одна только Россия, и к поруке ее прибегают обе враждующие стороны. Они заявляют желание, чтобы спорный край остался навсегда пустым и незаселенным. Так, в договоре, заключенном между Россией и Турцией в Бахчисарае в 1681 году, между прочим сказано было: «А Киев город и с принадлежащими его изстари пределами и городками и разоренные городки: Васильков, Триполье, Стайки — киевская старая граница — под его Царской державой быти; и от Киева до Запорог, по обе /265/ стороны Днепра, городов и городков не делать». Еще определительнее выразились на этот счет польские послы, заключавшие с Россией московский договор в 1686 году, обеспечивая за Польшей права на господство над узкой, северной полосой Украины (в которой, впрочем, поляки были в состоянии указать только 3 заселенные местности), на протяжении почти 200 верст: Белую Церковь, Паволочь и Немиров; об остальном крае польские послы говорят следующее в 7 статье договора: «А что у нас, Его Королевского Величества великих и полномочных послов и Их Царского Величества ближних бояр и думных людей, между нами зашла трудность о тех разоренных городах и местах, которые от местечка Стаек, вниз Днепра по реку Тясмину суть, именно: Ржищев, Трехтемиров, Канев, Люшны, Сокольня, Черкасы, Боровица, Бужин, Воронков, Крылов и Чигирин, о которых с нами Его Королевского Величества великими и полномочными послы Их Царского Величества ближние бояре и думные люди говорили и домагались, чтобы им бысть в держании и владении Великих Государей, Их Царского Величества, вечно вниз Днепра, йдучи рубежем от местечка Стаек по реку Тясмину. Мы ... согласно ту статью таким образом уговорили и положили: что те места оставатись имеют пусты, как ныне суть; ... а покамест достаточный о том договор и постановление не учинится, те места имеют быть пусты. А к нарушению сего вечного миру то в затруднение и омедление не иметь; и для того нынешнего вечного миру никогда не нарушать и впредь к нарушению не причинять». Четырнадцать лет спустя, в 1700 году, «достаточное постановление не было еще учинено» и, вследствие требования русского правительства, польский гетман должен был напоминать шляхте о том, чтобы она не заводила слобод на землях «в тех местах, которые в силу трактата оставлены и назначены быть незаселенными, доколе не последует дальнейшее в том решение». Таким образом, фактическое запустение края было признано дипломатическим путем, и западной Украине следовало оставаться навсегда страной пустынной, незаселенной и никому не принадлежащей за неимением ни достаточного основания, ни сил для ее захвата у боровшихся за нее соперников. Но могла ли надолго оставаться в том искусственном запустении богатая и плодородная страна? Мог ли изгнанный из нее народ забыть свои прежние жилища и расстаться с мыслью о возможности возврата, перестать считать свое изгнание временным бедствием? События ответили на эти вопросы отрицательно. Желание же народонаселения возвратиться в западную Украину было тем настойчивее, что, переселившись на левый берег Днепра, оно находилось далеко не в благоденствующем состоянии. /266/
Для того, чтобы оценить положение, в каком очутились в восточной Украине переселенцы, перешедшие в нее с правого берега Днепра, необходимо взглянуть на зарождавшиеся в ней сословные отношения, вытекавшие как из личного положения ее жителей, так и из распределения поземельной собственности. Отношения эти наглядно рисуют ту низкую степень гражданского развития, на которой находилась Малороссия в XVII и XVIII столетиях и вследствие которой народонаселение ее не было в состоянии собственными силами ни избавиться от польского господства, ни устроить свой внутренний быт и выработать согласные с ожиданиями своего народа юридические и общественные отношения. — Одно из самых сильных побуждений, подвигавших народ южнорусский к восстаниям против Польши, было желание избавиться от панского гнета, от безусловного закрепления сельского народонаселения шляхтичами, вытекавшего из начал, выработанных польской общественной жизнью. Все козацкие восстания, поднимавшиеся в конце XVI и в первой половине XVII столетий, не имели успеха, потому что добивались исключительно, в более или менее широких размерах, сохранения прав козацких, оставляя в стороне интересы крепостного сословия, т. е. интересы всей массы народа. Успех в борьбе последовал только тогда, когда козачество, проиграв окончательно свое дело, принуждено было обратиться, как к крайнему средству, к призыву крестьян к оружию. Универсал Хмельницкого и характер поднятой им борьбы обещали народу распространить козацкие права на все южнорусское поспольство и изгнать панов навсегда из Украины.
Надежда на исполнение обещанного вызвала из народа такие силы, противостоять которым, несмотря на крайние со своей стороны усилия, не могли польские шляхтичи. Но после разгрома поляков народ увидел из статей Зборовского и Белоцерковского договоров, что он служит только орудием козакам для достижения и расширения их сословных преимуществ. Доверие народа к козакам стало исчезать, поспольство охладело к борьбе и начало выселяться в русские пределы, в так называемые слободские полки. Начиная с этого времени, все надежды народа обращаются к России. «Поспольство и чернь козацкая» поддерживают только тех гетманов, которые остаются верны Москве и не терпят тех начальников, которые пытаются сблизиться с Польшей, даже на самых выгодных политических условиях... Причины, вызывавшие это безусловное отвращение, лежали как в религиозных побуждениях, так и во вражде, развившейся вследствие вековой борьбы с Польшей; но большое значение притом имело инстинктивное чувство народа, по которому он созна-/267/вал, что козацкая старшина стремится к образованию из своей среды нового шляхетства, по образу и подобию польского, и полагал, что образование этого шляхетства конечно ускорится при союзе с Польшей и замедлится, а может быть и не состоится, при покровительстве России. Этим только народным чувством можно объяснить то всеобщее негодование, которое выказалось во всей массе народа при обнародовании пунктов Гадяцкого договора, несмотря на то, что в них свобода вероисповедания и изгнание польских панов из Украины были вполне гарантированы; но, вместе с тем, ясна была попытка козацкой старшины заменить польское шляхетство туземным, а народ не выносил мысли о шляхетстве ни под каким его видом.
Между тем стремление козачества к образованию из себя класса крупных землевладельцев и к подчинению себе, вслед за тем, посполитого народонаселения и черни козацкой, т. е. к созданию того же шляхетства, от которого народ отбивался и бежал из Речи Посполитой, стало все сильнее и сильнее проявляться в общественном устройстве восточной Украины или «Гетманщины». Начиная с Хмельницкого, все гетманы подтверждают права на владение селами тем шляхтичам, которые стали на сторону Козаков во время борьбы их с Польшей, и раздают другие села козацким старшинам за войсковые заслуги. Вначале это водворение помещичьего класса представляется в виде редких исключений и оно проходит тем более незаметно, что народ мог легко его избегнуть. Вообще до половины XVII столетия левый берег Днепра был заселен весьма слабо; вследствие того первые переселенцы, явившиеся при Хмельницком и при ближайших его преемниках с правого берега, застали обширные пространства земли незаселенной и никому не принадлежащей, и завладели ими по праву первоначального занятия, известного под именем «займанщины». Но вскоре, при постоянном приливе новых поселенцев, запас пустопорожних земель истощился и новым пришельцам пришлось селиться на землях, занятых уже их предшественниками, с которыми необходимо было войти в сделки и приобрести право поселения на известных условиях. Между тем землевладельцы, особенно крупные, в число которых вошли козацкие старшины, занявшие или получившие от гетманов значительные участки земли, в виду много- • численного народонаселения, искавшего места для поселения, стали пользоваться своим положением для развития новых помещичьих отношений. С одной стороны, они стремились подчинить себе и привести в повиновение населявших отписанные им гетманами села крестьян, которые, после Хмельницкого, считались, в силу народного взгляда, свобод-/268/ными мелкими ’землевладельцами; с другой стороны, они старались обратить в крестьян Козаков, пользуясь неточностью разграничения обоих сословий; но так как и то и другое сопряжено было с известными трудностями и вызывало сопротивление со стороны народа, то землевладельцы прибегли к уловке. Они стали теснить крестьян и Козаков в своих селах для того, чтобы заставить их покинуть свою землю и выйти из села, а потом, заручившись гетманскими универсалами, признававшими собственностью помещика всякий, опустевший после ухода владельца, участок земли, они селили на этих землях, в качестве слобожан или подсуседков, новых переселенцев. Те и другие находили в слободах приют и временную свободу на известный срок, определенный условиями, заключенными с землевладельцами, но после окончания этого срока становились тяглыми людьми последних, удерживая однако за собой право выхода из села. Желая точнее определить свои отношения к тяглым людям, козацкие старшины-землевладельцы нередко доказывали свои права, прибегая к Литовскому статуту и отыскивая в нем юридические в свою пользу основания, т. е., опираясь на ту юридическую норму, против которой именно и боролся народ продолжительными восстаниями против Польши.
Стеснительное положение народа усиливалось постепенно при всех преемниках Хмельницкого; но оно стало особенно тягостно при Самойловиче, когда, вследствие «Руины» и призыва гетмана, все остававшееся еще в западной Украине народонаселение перешло на левый берег Днепра. За исключением уманцев, занявших последние займанщины на реке Орели, все остальные переселенцы должны были разместиться в местностях уже заселенных. Таким образом, увеличилось количество людей, искавших приюта, и должны были ухудшиться условия, на которых можно было получить оный. Вследствие конкуренции слобожан понизились как условия, на которых предлагались слободы, так и условия быта раньше уже поселившихся в них людей. По личному характеру Самойлович нисколько не был расположен к попечению об облегчении участи посполитых. Современники изображают его человеком гордым, самовластным, любившим копить богатства и приобретать их путем неправым, посредством злоупотребления власти, окруженным любимцами и родными, которых злоупотреблениям, роскоши и своеволию он потворствовал. При переселении правобережных полков он старался только удовлетворить козацкую полковую старшину, которой влияние и значение на радах были ему необходимы. Кое-как еще заботился он о том, чтобы, хотя на время, пристроить рядовых Козаков, то размещая их /269/ на прокормление в левобережных полках, то принимая их к себе на службу за жалованье. На посполитых же людей Самойлович смотрел как на рабочую силу, необходимую для поддержания шляхетского сословия. «А здырства вшелякими способами вымышляли, так сам гетман, яко и сынове его, зостаючи полковниками, аренды, стацие великие, затяговал людей кормлением — барзо на людей трудность великая была от великих вымыслов — не мог (гетман) насытитися скарбами». Продолжая распределять села между козацкой старшиной, Самойлович, гораздо чаще чем его предшественники, упоминает в универсалах своих о том, что державцем, кроме земли и угодий, должно принадлежать и «послушенство» тяглых людей, а это «послушенство» во время Самойловича начинает принимать довольно определенные формы: оно состояло в праве помещика требовать крестьянина на работу: «до правованя гребли, до воженя дров, до кошеня и прятаня сена и до инших своих потреб»; сверх того, крестьяне должны были платить «державце» довольно значительный денежный чинш, отдавать «осепщину», т. е. часть ежегодно собираемого хлеба, соразмерную с количеством рабочего скота, доставлять десятину от скота, баранов и домашних птиц и, наконец, приносить дань от всевозможных плодов, ягод и т. п. С другой стороны, Самойлович старается, подобно своим предшественникам, точно отграничить козаков от посполитых и, таким образом, преградить крестьянам путь к освобождению от зависимости их от державцев посредством перехода в козацкое сословие; с этой целью гетманские универсалы запрещали полковой старшине вносить в козацкие полковые «компуты» (списки) мещан и тяглых людей; таким образом, приписка посполитых в козацкие полки если совсем не прекратилась, то была крайне затруднена, и положение народа с каждым днем становилось стеснительнее. Конечно, равномерно с стеснениями, росло и неудовольствие народа, вспыхнувшее, наконец, после падения Самойловича 1686 г., в крестьянском восстании, о котором упоминают все почти южнорусские летописцы. «Чернь — козаки и мужики, панов своих, а паче арендаторов грабовали, а некоторых и мучили»; «своеволя по городах началася розширати»; «в некоих местах обывателям и помещикам делают озорничество и убийство»; «не тилко арендаторов, але и инших людей и крамарев невинных безумне брали и имение их между себе розшарповали, а некоторых и самих в смерть забивали и разные збытки и мордерства над ними выполняли». Восстание это вскоре было подавлено преемником Самойловича — Мазепою; но причины, вызвавшие его, остались в полной силе. Напрасно русское правительство, обратив, /270/ вследствие этого волнения, внимание на положение посполитых людей в Малороссии, требовало от гетмана облегчения их участи, Мазепа отвечал уклончиво: он ссылался на стародавние обычаи, на права помещиков, подтвержденные монаршими и гетманскими грамотами, и обещал облегчить по возможности участь народа. На деле же положение крестьян не только не улучшилось, но, напротив того, постепенно ухудшалось. Ропот в народе продолжался. «Гетман, — говорили недовольные, — пороздавал старшине маетности, а старшина, поделившись нашею братьею, позаписывала себе и детям своим в вечность, и только что в плуги не запрягают, а уже как хотят, так и поворачивают, точно невольниками своими». «Пристанем к Петрику, побьем старшину, арендаторов и сделаем по прежнему, чтоб все было козачество, а панов бы не было».
При столь стеснительном положении посполитых людей в гетманщине, при существовании довольно возбужденного с их стороны неудовольствия, при тесноте народонаселения,, желание возврата на прежнее место жительства — в западную Украину — было весьма естественно; обратный переход народонаселения должен был случиться при первой возможности, при первой, сколько-нибудь прочной, гарантии спокойствия. Возможность эта вскоре представилась и народ охотно ею воспользовался.
Первая попытка обратной колонизации западной Украины принадлежит Александру Дуке. Получивши эту богатую область, господарь понял все выгоды, какие можно было извлечь из нее, если бы удалось ее заселить; потому он и старался дать народу гарантии спокойствия и самоуправления. Дука объявил всеобщее право слободы во всей Украине и восстановление козацких полков в прежнем их виде, в случае, если народ пожелает возвратиться на родину. В доказательство искренности своих обещаний он назначил полковников и отправил их в безлюдную степь; полковники поселились в хуторах и стали созывать народ на слободы, — переселенцы действительно быстро появлялись: они шли из Волыни, из Покутья, из Молдавии, но, особенно, с левого берега Днепра. Но вскоре эта зарождавшаяся колонизация встретила энергическое сопротивление со стороны Самойловича и была им уничтожена в зародыше. По его повелению учреждена была стража вдоль днепровского берега, с приказанием не допускать переправы через реку, а когда эта мера оказалась не вполне действительной, то гетман прибегнул к более строгим: семейства переселенцев были арестованы и отправлены в тюрьмы и, наконец, отряд Козаков отправился на правый берег, сжег все строющиеся села и перегнал /271/ обратно через Днепр селившийся в них народ. Вскоре, вследствие падения Дуки, сама мысль о колонизации была оставлена.
Таким образом, не имея возможности населиться оседлым людом, западная Украина делается притоном бездомных, беглых, удалых бродяг; в ней повторяется явление, давшее за два столетия назад начало Запорожской Сечи: — образуются из всевозможного зброда вооруженные, кочующие в степи отряды удальцев, и начинают промышлять беспрестанной войной с турками и татарами. Вот свидетельство о них летописца: «В тот час, яко з малороссийских, тако и з запорожских отважных юнаков многие, собравши себе охотников Козаков и поделавшися ватагами, сиречь полковниками, без всякого указу, своею охотою, ради защищения от нападения бесурманского християн и границ обороняючи, по диких степах кормячися от диких зверей мясом и криючися, татарские загоны, с Полщи и з России з людьми набранными, в Крым и в Белоградщину в неволю провоженными, разбивали и, користей — з коньми и оружием — татарских доставши, употребляли; християн же мужеска полу и женска з их детьми в земли и отчества свои свободно отпущали и провождали. На которых широких и пустых степах тых же от усердия всему християнству без найму служащих Козаков с удивлением надлежит ход розсуждати; понеже на тых диких и широких степах не имеется ни единой стези, ни следу, яко на море. Обаче, тие, вышеписанные ватаги, добре знающи проходы, якибы по широких известных путех, з великим опасением, дабы не были где от татар изследованны, не имеющи себе через несколько месяцев огня, и единажды в сутки зело скудной пищи — толокна и сухарей толченных вкушаючи и коням ржати не дающи, акибы дикие звери криючися по тернам и комышам, из великим опасением, пути своя — разно разездяся, гублящи, хождаху; познаваху же на тых диких и широких степах себе путь — в день по солнцу и кражах высоких земных, в нощи же — по звездах, ветрах и речках; и тако, татар высмотревши и нечаянно нападши, малым людом великие их купы разбиваху, и, отпустивши християн в их отечество свободно, самих турков и татар в Москву, а иных в Польшу, — к королю, отвозяху». Отряды этой вольницы в случае временной остановки борьбы с неверными не прочь были отправиться для разбоя и грабежа в соседние заселенные области, в Молдавию или в киевское Полесье. Вследствие жалоб шляхтичей польскому правительству, приходилось иногда отправлять значительное число хоругвей Для очистки Полесья «от загнездившихся там гультяев, промышляющих разбоем и грабежем». /272/
Но так как очистка степи была очень трудна, а польское правительство, вследствие беспрестанной войны с турками и расстройства своих финансов и администрации, нуждалось постоянно в войске, то оно и. решилось воспользоваться готовой, вооруженной вольницей для своих военных целей. В 1683 году король Иоанн Собеский, человек, обладавший несомненным военным талантом, но весьма плохой политик и администратор, предпринял поход для освобождения осажденной турками Вены. Все время своего правления Собеский предан был одной мысли — войне с неверными; все другие государственные интересы и обязанности он считал второстепенными акцессориями, годными только для доставления средств для этой войны. Еще в звании региментария, а потом гетмана, Собеский долго воевал в Украине, знал и высоко ценил военные качества Козаков; по его мнению, они одни умели состязаться в партизанской войне с татарами, знали татарские военные хитрости, не затруднялись «добыть языка» и т. п. Потому, отправляясь в поход под Вену, он решился, во что бы то ни стало, составить себе вспомогательный козацкий отряд; с этой целью он отправил в Украину опытных офицеров: Булыгу, Дружкевича, Менжинского, с поручением вербовать Козаков и с обещанием большого для них жалованья; универсалы королевские, приглашавшие козаков на службу к королю, листы, выданные разным лицам на право формировать козацкие полки, публиковались на Волыни, в Полесьи, проникали даже на левый берег Днепра; предложения были сделаны и степным удальцам. Но вербовка шла медленно: паны в русских областях, принадлежавших Польше, не пускали своих крестьян в козацкие полки; в восточной Украине гетман Самойлович, под опасением строгих наказаний и конфискации имущества, запретил козакам поступать в польскую службу; он сменил полковника Стягайла, собиравшегося отправиться в поход, несмотря на гетманское запрещение, и старался нравственно подорвать в общественном мнении польскую вербовку, напоминая народу в своем универсале вековую вражду к полякам и справедливые ее причины. С большим трудом удалось Менжинскому и Булыге собрать небольшое количество Козаков, но и те к походу опоздали. они встретили королевский лагерь уже на обратном пути и, приняв участие во второй парканской битве, отправлены были для вспомоществования польским войскам в осаде Унгвара; но долго затянувшаяся осада и ненастное время года надоели им, они побросали свои полки и отправились врассыпную восвояси. Большая часть их погибла в Карпатах от холода, недостатка и меча венгерских отрядов Текелия. /273/
Что же касается кочевой вольницы, то ее не удалось агентам Собеского ни под каким видом склонить к участию в походе регулярного войска. Чтобы извлечь из нее какую бы то ни было пользу для своего предприятия, Собеский признал ее козацким войском, поручил над нею начальство скрывавшемуся среди нее беглому люблинскому шляхтичу Куницкому и, наделив его громким титулом гетмана и обещанием жалованья, указал Молдавию и буджацкие степи, из которых татары ушли в турецкий лагерь под Вену, как страны, где удобно можно было найти поживу и, вместе с тем, разорением их в тылу турецкого войска, возбудить для последнего серьезные опасения и беспокойство. Действительно, Куницкий стал деятельно приготовляться к походу: собравши свою вольницу и усилившись прибытием нескольких тысяч людей, бежавших к нему из-за Днепра, несмотря на меры, принятые Самойловичем, он формировал полки, назначил полковников и, наконец, в ноябре 1683 г. двинулся в поход, во главе 8000 войска. Он переправился в Рашкове через Днепр, разбил несколько мелких татарских отрядов, увеличил свои силы вербовкой молдаван, сжег Тягин (Бендеры) и отправился грабить оставленные без защиты села Буджацкой орды, сопровождая свой поход страшными истреблениями и жестокостями. Добравшись до Дуная, он узнал у Килии, что в тылу его появилась орда, возвращавшаяся из турецкого лагеря под Веной. Куницкий стал поспешно отступать вверх по течению Прута, но татары нагнали его. При появлении их, Куницкий бросил таборы и бежал с немногочисленным отрядом конницы к Днестру, молдаване оставили Козаков и разбежались; покинутая предводителем пехота отбивалась известное время; незначительная только часть ее переползла через Прут, по едва установившемуся льду, и пришла в Могилев, оставив лагерь со всей добычей в руках татар, которые изрубили всех покинутых в таборе Козаков. Желая успокоить оставшихся, Куницкий потребовал от польского правительства присылки в Немиров жалованья для своего войска и стал переформировывать полки и распределять им квартиры; но популярность его была уже потеряна; козаки составили в начале 1684 г. в Могилеве раду, потребовали на суд Куницкого и, упрекая его в неудаче, потере добычи и постыдном бегстве из стана, казнили смертью; вместо него провозглашен был гетманом козак, перебежавший из левого берега Днепра, — Могила.
Новый этот гетман не отличался, по мнению современников, особенными способностями. Самойлович называл его «дурным», Мазепа писал о нем: «оний глупец не тилько пьяный, але и тверезий розуму не мает», и потом, рас-/274/суждая о желании Собеского возродить козачество в западной Украине посредством этого подставного гетмана, он прибавляет: «тот глупец, хватившися там титулу такого, якого николи не есть годен, своим злым поводом многих людей з войска Их Царского Пресветлого Величества Запорожского в згубное имя завел и далей заводит... однак сим король, Его милость, порозумевши далей, же тот радца ни на що не сдастся, и овшем, прикладом инших таковых, на сторону ся ухилит, преч его от того титулу отставити рачит». Действительно, факты оправдали мнение Мазепы о непригодности Могилы. Принявши гетманство, он поселился в Немирове и оттуда пытался вести партизанскую войну с турецкими гарнизонами, расположенными в подольских городах; но, на первых же порах, попал в засаду, устроенную турками в Студенице, потерял весь отряд и едва с 30 всадниками убежал в Немиров; здесь его ждала новая беда: козаки, раздраженные неудачей, стали роптать, что поляки заманили их к себе на службу, обещая большое жалованье, а между тем на деле дают ничтожное; они обвинили гетмана в участии в этом обмане и стали по местечку «за шию его Могиленка волочити». Злосчастный гетман едва убежал к польскому гарнизону в замок; тогда козаки составили раду и порешили оставить польскую службу и принести повинную Самойловичу. Они были приняты, прощены последним и переведены на левый берег Днепра. Напрасно в том же году король Собеский пытался заманить к себе новых перебежчиков с левого берега, обещая в универсале щедрое жалованье и раздачу сукон, и указывая на религиозную обязанность бороться с неверными. Самойлович торжествовал, — повторяя запрещение идти в польскую службу; он указывал на гибель и неудачи, постигшие ослушников, поддавшихся на польские прелести; он указывал на плачевную участь ополчений Булыги, Куницкого и Могилы и на несостоятельность громких обещаний польского правительства. — Могила продолжал пребывать в Немирове с ничтожным отрядом вольницы, с которым он то сопутствовал польским войскам в походах их против турок, то содержал гарнизон в выстроенной Собеским крепости Св. Троицы. Силы его не превышали 2000 человек. Неизвестно, какая развязка последовала грустной его роли, но в; последний раз имя его упоминается в 1686 г.; с этого времени современные свидетельства умалчивают о нем и место его занимают личности с гораздо более серьезным значением.
Однако, несмотря на эти неудачные попытки, Собеский упорно преследовал мысль о восстановлении зависимого от Речи Посполитой козацкого войска, необходимого, по его мнению, для успешного ведения войны с Турцией. Зная хо/275/рошо стремления вообще южнорусского народа и представителей его, Козаков, в особенности, он понимал, что сколько-нибудь серьезно нельзя рассчитывать ни на кочевую вольницу, ни на вербовку шляхтичами козацких полков; он сознавал, что единственная возможность восстановления козачества в западной Украине представилась бы только в таком случае, если бы ему удалось переманить обратно в запустелую страну покинувший ее народ; народ же мог возвратиться не иначе, как при существовании достаточной гарантии для своей веры, достаточного ручательства в том, что им не овладеют вновь паны и что козацкие права, личная свобода и поземельная собственность будут распространены на всех жителей края, без различия сословий и без всяких численных и территориальных ограничений. Выполнение этой задачи было для Собеского сопряжено с неимоверными трудностями и неудобствами: колонизация, если бы даже она пошла успешно, требовала значительного времени, а козацкое войско ему нужно было немедленно; трудно было ожидать, чтобы шляхта позволила королю восстановить сословие и усилить народность, с которыми она выдержала почти вековую упорную борьбу на жизнь и на смерть; наконец, сам народ не доверял положительно полякам, и невозможно почти было придумать достаточную гарантию для того, чтобы преодолеть его недоверие, — плод продолжительного горького опыта. Несмотря однако на эти трудности, королю удалось хоть отчасти выполнить свою задачу. В 1684 г. он издал универсал, которым уступил козакам для поселения земли, уже предназначенные к вечному запустению и только по имени числившиеся за Речью Посполитой. Он отдавал козакам пространство между Тясмином, Тыкичем и границами киевского Полесья, бывшие полки: Чигиринский, Каневский, Корсунский, Черкасский, Уманский, Кальницкий и Белоцерковский. При этом он рассчитывал устранить сопротивление сейма надеждой, в случае образования козацкой милиции, на облегчение налогов, требуемых для войны с турками, которыми шляхта сильно тяготилась, и указанием на то обстоятельство, что приобретена будет значительная военная помощь совершенно даром, — ибо уступка номинальной собственности не могла же считаться пожертвованием. Притом границы территории, уступленной козакам, не были точно определены в универсале, и потому, покончив турецкую войну, шляхте всегда оставалась возможность сократить эти границы по своему усмотрению. Далее, время издания универсала было выбрано весьма удачно: победа, одержанная под Веной, сильно польстила религиозному чувству и народной гордости шляхтичей, и они были, более чем когда-либо, /276/ склонны к уступкам в пользу короля; с этой стороны расчет не обманул Собеского, шляхта не только не всполошилась, но, на ближайшем сейме, подтвердила его распоряжение. Вот статья из постановлений сейма 1685 года, относящаяся к козакам: «Так как войско Запорожское своими услугами доказало в двух последних походах искреннюю свою верность к Нам и к Речи Посполитой, так как оно при том обещает сохранять и впредь непоколебимо рвение к рыцарским подвигам, правоверное негодование к врагам креста Господня и врожденную верость (?) к нам и Речи Посполитой; то мы принимаем в отеческое наше попечение всех Козаков, — Низовых и Украинных, тех, которые уже находятся на действительной службе, под начальством гетмана Могилы, равно как и тех, которые пожелали бы впредь признать этого гетмана и поселиться в Украине. Мы подтверждаем все права, вольности и привилегии, пожалованные им нашими предшественниками и, в доказательство Нашего к ним благорасположения, Мы назначаем комиссаров, для распределения и обеспечения заселения в Украине Наших земель, для Нашей же пользы».
Не так легко было пересилить недоверие народа к польскому правительству; весь успех дела в этом отношении зависел от личных качеств и от характера действий тех лиц, которые приняли бы на себя инициативу колонизации. Очевидно было, что шляхтичам нельзя было поручать дела; — их приемы все бы сразу испортили. Нужно было назначить полковниками людей из народа или из Козаков. Конечно, можно было рассчитывать, что найдутся люди способные и популярные; — но истинно и продолжительно популярными они могли быть только в таком случае, если бы были всецело преданы интересам своего народа, а при соблюдении этого условия рождались вопросы: захотят ли они, в случае успеха колонизации, сделать свой народ слепым и покорным орудием в руках польского правительства? Какие будут последствия для шляхетской республики при новом столкновении двух неоспоримо враждебных элементов? На этот раз польское правительство, занятое насущной потребностью, не подумало о разрешении этих вопросов. Оно искало лишь энергических колонизаторов, посредством которых рассчитывало усилить свои военные средства, и личности такие вскоре представились.
Между тем первое известие о королевском универсале сильно возбудило надежды народонаселения в той части края, где держались еще шляхтичи, т. е. на Волыни и в Полесьи; между посполитыми людьми обнаружилось волнение, которое, если и ручалось за успех развития колониза/277/ции, то, с другой стороны, представляло несомненные признаки того понимания народом значения козачества, которое далеко не совпадало с рассчетами польского правительства. Едва распространилась молва о новом королевском распоряжении насчет Козаков, как один из полковников козацких — Мирон, начальствовавший Дымерским полком и поступивший под «реймент» Могилы с почетным титулом наказного гетмана, распустил молву через агентов, отправленных им по селам, что король возвратил козакам Украину до реки Случи, как было при Хмельницком, что крестьяне должны считаться козаками и отказать в повиновении своим панам. С трудом польскому региментарю удалось противодействовать этой молве, — он издал приказ: хватать агентов Мирона и сажать на кол, а королю отправил представление о невыгодных последствиях его универсала. Несмотря однако на эти меры, в отдельных местностях настроение народа проявлялось несомненными заявлениями. Так, в Овруче бурмистр, Герасько Москаленко, при выходе из церкви в день Рождества Христова, заявил публично народу: «Вскоре прийдет время, когда я заменю в городе место и короля и гетмана и старосты. Для нас ведь истреблять и топить ляхов дело не новое; а близок час, когда нам прийдется это доказать на деле и, усмотревши благоприятное время, очистить от п.анов окрестности нашего города». Ожидая обещанного времени, овруцкие мещане явно заявляли свою ненависть к шляхте. «Известно целому миру, — жаловались дворяне Редчичи, в особенности же обывателям воеводства Киевского и города Овруча, — какие обиды мещане овруцкие причиняют шляхте; они ежедневно наносят нам кривды, притеснения, позор, брань, ругательства и издеваются над нашей дворянской честью». Более нетерпеливые из мещан разоряли леса и борти шляхтичей, отбирали у них при встрече оружие, лошадей и деньги, самих шляхтичей били, сажали в городскую тюрьму и грозили смертью в случае, если они осмелятся жаловаться в суд. В местечке Народичах мещане наносили побои всем попадавшимся, под руку панам. Вот в каких плачевных выражениях описывают свои обиды помещики, жившие в окрестностях Народич: «Они безпрестанно нападают на помещиков, дворян, заслуженных в войске и в Речи Посполитой, и, без всякого с их стороны повода, невинных людей палками, как снопы хлеба, молотят, бьют, истязают, убивают; топорами, пиками, лопатами, косами и всякими иными орудиями, которых и не перечесть, постоянно каждого шляхтича, лишь бы им подвернулся, угощают, убивают или до того сильно бьют, что приходится полумертвые шляхетские особы отвозить домой на возах или в корытах! кровь /278/ же их, невинно пролитую, ручьями почти текущую, собаки и другие пьют животные». На такой «палочный банкет, под густую березовую и дубовую руку» попадались крупные помещики: Трипольские, Глембоцкий, Якубовский и т. д. Такое же настроение прорывалось и в селах: в Дымерском старостве крестьяне побили и прогнали управляющего, приехавшего с королевским универсалом требовать от них повиновения старосте; в селе Боровом крестьяне побили проезжего шляхтича и его прислугу, причем изъявляли желание: «Если бы Бог помог из целого нашего края всех панов ляхов выгнать» и т. д. Однако волнение крестьян и мещан было преждевременно, оно не могло привести ни к какому серьезному результату до того времени, пока самая обширная часть территории не была заселена и пока в ней не образовалось ядро козачества. Чтобы дать возможный исход волнению, успокоить встревоженную шляхту и вместе с тем пополнить, по возможности, козацкое войско, впредь до его настоящего развития, король решился усилить вербовку козацких полков в Полесьи. В 1684 году многие полесские шляхтичи получают королевские «приповедные листы» на право вербовки на королевское жалованье козацких полков; они принимают в них всех охотников без разбору: Козаков из-за Днепра, беглых крестьян, мещан, околичных шляхтичей: они уговаривают помещичьих крестьян и слуг поступать в свои полки, а иногда принуждают их к этому насильно; но преобладающий элемент в этих полках составляют служилые, бездомные шляхтичи, по крайней мере в числе полковой старшины и сотников попадаются, в большинстве случаев, шляхетские фамилии, как, например: Нараевский, Струсь, Высоцкий, Демблевский, Жубр и т. д. «Новозатяжные» полки, сформированные шляхтичами, располагаются на квартирах в киевском Полесьи, но полковники их не считают для себя выгодным употребить набранное ими за королевские деньги войско для участия в военных походах. Очутившись во главе относительно значительных ополчений, они предпочитают воспользоваться ими для преследования своих личных целей. Одни употребляют свои силы для того, чтобы ограбить своих соседей помещиков и увеличить таким образом собственные средства, другие для того, чтобы отомстить личные оскорбления или удовлетворить чувству давно накипевшей личной ненависти и мести, третьи, наконец, для того, чтобы овладеть имениями, подлежащими с их стороны иску, или чтобы принудить противников к юридическим в свою пользу уступкам. Шляхтичи — полковники оставались при этом глухи к увещаниям как гетмана, так и специально назначенного для управления ими региментаря Дружкевича. На/279/прасно как тот, так и другой отдавали приказания полковникам козацким: щадить имущество соседей, прекратить грабежи и насилия и отправляться в поход, — универсалы их оставались без последствий, а власть была бессильна для того, чтобы заставить их исполнить свои требования. Один из этих полковников, Криштоф Лончинский, занялся исключительно грабежом соседей, с целью поживы. «Пан полковник Лончинский, жаловались его соседи, сделался полковником не ради защиты Речи Посполитой и не для службы королевской, но исключительно ради своих домашних, хозяйских выгод, для угнетения родовитой шляхты Киевского воеводства и для опустошения их имений». Он ограбил Народицкую волость, принадлежавшую дворянину Ивану Потоцкому, и насильно принуждал его крестьян и слуг поступать в свой полк; разорил имение доминиканского Чернобыльского монастыря, выжимая у крестьян деньги и провиянт страшными истязаниями, собирал контрибуцию из имений дворянина Сурина и, наконец, ворвался в богатую Чернобыльскую волость, принадлежавшую князю Павлу Сапеге; напрасно управлявший этой волостью, шляхтич Юревич-Скорульский, предложил Лончинскому провиант в качестве выкупа. Лончинский провиант взял, но тем не менее ограбил всю волость; козаки его стреляли в крестьян, насиловали женщин, отнимали у крестьян все имущество и т. д. Впоследствии Лончинский, узнавши о смерти бывшего также полковника козацкого Максимилиана Булыги, под предлогом якобы следовавшего ему от Булыги долга ворвался в его имения: Бронки и Клинец и совершенно ограбил их, потом, вломившись насильно в женский православный монастырь, бывший в Клинце, в котором искала убежища вдова Булыги, он ограбил как все имущество последней, так и монастырское и церковное, и отправился разорять другие шляхетские имения, лежавшие в окрестности. Наконец, шляхтичи решились от него избавиться; под начальством одного из ограбленных, шляхтича Яблонского, они напали на Лончинского, расположившегося на ночлеге в селе Кобылине, и после кровавой схватки рассеяли его отряд, самого Лончинского взяли в плен и, в свою очередь, захватили всю награбленную им добычу. Яблонский доставил под стражей своего пленника к коронному гетману в лагерь и успел выхлопотать, чтобы он был казнен смертью, по приговору военного суда. Подобно Лончинскому промышляли грабежом набиравшие козацкие отряды дворяне: скарбник черниговский Иван Котарский, сын его Яков, шляхтич Лаврентий Ловицкий и т. д. Между ними особенно отличается полковник Даниил Федорович: за год своего полковничества он успел окончательно разорить гра-/280/бежами, взиманием контрибуции и истязанием крестьян, волости: Хабенскую, Народицкую, имения езуитской Овруцкой коллегии, имение Михаила Ельца и многие другие, а по истечении года он распустил свой полк и, приняв титул ротмистра его королевской милости, за награбленную добычу взял в арендное владение обширную Иванковскую волость.
Но представителем этих шляхтичей, набиравших козацкие полки, может служить Карл Тышкевич. Еще до того времени он славился буйством, сутяжничеством, наклонностью к насилиям и заездам; гродские суды и Люблинский трибунал приговаривали его неоднократно к «банициям и инфамиям», т. е. к лишению чести и покровительства закона. Тышкевич не обращал на это внимания и продолжал буйствовать в окрестности, но, в 1681 году, получив «приповедный королевский лист» на вербовку козацкого полка, он получил возможность развернуться в более широких размерах и привести в ужас всех своих соседей, особенно же тех, с которыми прежде ему случалось бороться судебным порядком. Жалобы на насилия Тышкевича посыпались десятками. «Пан Тышкевич — жаловались его соседи — получил приповедный лист на полк козацкий не столько ради службы королевской и Речи Посполитой, сколько ради угнетения и позора шляхетского сословия, ради истребления домов и маетностей шляхетских и присвоения себе, жене и дому своему различных имений и выгод... желая вознаградить убытки, понесенные им вследствие прежде совершенных им беззаконий, по приговорам Люблинского трибунала». Вот в каких словах обиженные шляхтичи описывают далее образ его действий: «Пылая жаждою мести к своим соседям, шляхтичам заслуженным в Речи Посполитой и ее войске, за полученные некогда против него приговоры инфамии от трибуналов: Коронного и Литовского и от разных городов, вследствие наездов, захвата чужих имений и других совершенных им беззаконий, Тышкевич, руководясь исключительно своеволием и местию, не обращая никакого внимания ни на инфамии, ни на законы, как гражданские, так и военные, разместил свой навербованный отряд в шляхетских имениях... люди его, своевольные и дерзкие, занимая квартиры, опустошают села, сбирают деньги под видом квартирных и подводных, крестьян бьют, на домы шляхетские наезжают и грабят их, шляхтичей рублят, вламываются в крестьянские коморы, на публичных дорогах выпрягают лошади и волы, лучшие берут в свою пользу, остальные отгоняют за несколько миль, разбивают проезжих, возы, как шляхетские, так и купеческие, без разбору, грабят и расхищают... села по-неприятельски жгут и опустошают; в пьяном виде за шляхтичами по полям гоня-/281/ются, стреляют в них, бьют, мучат, вяжут... крестьяне должны бежать из сел, шляхтичи, постоянно опасаясь за жизнь, ищут убежища один у другого, разоряются, теряют крестьян, пребывают в хаосе, худшем нежели во время междуцарствия или во время первой козацкой войны. Подданные начинают помышлять о бунте, видя такое своеволие Козаков, не подчиненных никакой дисциплине, в число которых принимают всякого преступника и дают ему возможность преследовать тех, которым он желает мстить».
Но главным образом приходилось отвечать тем лицам, у которых были тяжбы или вообще враждебные отношения с Тышкевичем. Так, например, незадолго до своего полковничества, Тышкевич принужден был, по приговору трибунала, возвратить дворянину Криницкому захваченное им село Варовичи. Набравши полк, он немедленно отправился в это село, расположил в нем значительную его часть и взыманием контрибуции, подвод, грабежом и т. п. разорил оное окончательно. Далее, вспомнив продолжительный процесс, бывший у него с дворянами Харлинскими и Любовицкими за право владения местечком Бышевым, он дважды отправлял отряды своего полка разорить имение своих противников — Хабенскую волость, а впоследствии вломался насильно в Бышевский замок, овладел имением и разграбил имущество прежних владельцев. Вслед за тем, Тышкевич ограбил и разорил имения дворян: Якубовского, Скипора, Антония Потоцкого, Поецкого и Рончковского, находившихся к нему в более или менее враждебных отношениях; нападения на их села сопровождались истязаниями крестьян, грабежем их имущества, насилием над женщинами, побоями, наносимыми владельцам, и т. п. После истечения года, Тышкевич распустил свой полк и спокойно, до смерти, пользовался награбленной добычей, проживая в своих селах: Королевке и Христиановке и в захваченном им Бышеве.
Таким образом, шляхтичи оказались непригодными для формирования даже временных козацких полков. Убедившись в этом на опыте, король, после истечения года, прекратил выдачу каждому из них жалованья и, таким образом, принудил распустить полки. Региментарю Дружкевичу, за которым оставлено было главное начальство над всеми козацкими полками, приказано было впредь выдавать приповедные листы не шляхтичам, а козакам. Действительно, с начала 1686 года появляется целый ряд новых полковников, начальствующих над новонабранными козацкими полками. Полки эти более отвечают своему назначению, так как они принимают действительно участие в военных походах, но внутреннее благоустройство края не выигрывает от переме-/282/ны полковников. Новые полковники, по большей части удальцы, представители козацкой вольницы, поставляют своей целью поживиться, пожить весело и добыть средства для кутежа, не разбирая, каким путем они будут приобретены: наймом в военную службу, грабежом, насилием и т. п. Конечно, в числе новых полковников встречаются и личности более серьезные, стремящиеся к достижению известного народного политического идеала и к обращению в пользу народа временно стесненного положения польского правительства; но такие личности, по крайней мере вначале, составляют значительное меньшинство, и усилия их, требующие известного времени и предварительного труда, не обнаружатся сразу. Личности эти: Палий, Самусь, Искра и Абазин, вначале или вовсе не выдаются, или занимают второстепенные места. Они избирают, по преимуществу, местом формирования своих полков степные пространства, уступленные козакам в силу королевского универсала, стараются в них обжиться, вызвать колонизацию, образовать настоящие козацкие поселения. Потому вначале рисуются на первом плане удальцы, вроде Апостола Щуровского, Яремы Гладкого, Василия Искрицкого и т. п. — Последние избегают поселения в степи, в которой, на первых порах, приходилось бороться со всякими неудобствами жизни и лишениями; они бросаются на заселенные местности, где, посредством грабежа и буйства, можно было пожить вволю и потешить разгульный нрав вольницы. Притом, само польское правительство, вследствие расстройства своих финансов, подало повод к грабежам и бесчинствам новонабранных козацких полков: нуждаясь в денежных средствах, правительство решилось, вместо выдачи козакам жалованья, удовлетворять их сбором из земских средств Киевского воеводства, а за недостатком административной власти, им самим поручило взымание сборов. Вследствие этого, волости были росписаны по количеству полков и каждый полковник получил в своем районе право сбора так называемого борошна. Под названием борошна козаки имели право требовать с жителей: выдачи денег на жалованье, снабжения Козаков провиантом на время похода, прокормления их в течение зимы и, наконец, доставки орудий, нужных для лагерной жизни: возов с лошадьми И упряжью, топоров, кос, боченков, лопат и т. д. Так как границы, до которых могло простираться требование борошна, не были точно определены, то козаки, кроме тягостного налога денежного и натурального, требовали еще различных прибавок, смотря по прихоти, и расширяли требования продовольствия до неимоверных пределов: они то заставляли давать себе, сверх борошна, — порох, свинец, табак, соль, /283/ деготь и т.п., то требовали, для продовольствия, неимоверное количество напитков, свежей говядины, рыбы и т. п. В случае невозможности или сопротивления в удовлетворении их, они расточали жителям, без различия сословий, побои, насилия, грабежи и т. п. Таким образом толпы козацкой вольницы опустошали киевское Полесье почти 10 лет.
Так, в конце 1685 года, полковник Макуха стал сбирать провиант в местечке Городнице. Один из самых удалых и беззастенчивых героев этой вольницы, полковник Павел Апостол-Щуровский, разорил сбором борошна в том же году, 1685, имения дворянина Ельца; потом он перешел за сбором в волость Брагинскую и продолжал кормиться в Киевском воеводстве до 1692 года. В подобное отношение к краю и к его жителям становится и православный шляхтич Василий Искрицкий, тесть миргородского полковника Апостола, владевший значительными поместьями в окрестностях Киева. В 1689 году он, как лицо доверенное, отправлен был королем в Украину для составления козацкого полка и наблюдения за поведением других полковников; но вместо того, Искрицкий стал, под предлогом борошна, разорять волости не хуже других своих товарищей 1.
1 В 1691 году Искрицкий ограбил Чернобыльскую и Хабенскую волости и взысканиями своими разогнал из них жителей; вслед за тем он разорил и опустошил Унинскую волость, числившуюся собственностью униатского митрополита. В следующем году Искрицкий уехал в Варшаву, но оставленные им: наказной полковник — Афанасий Пиляй, и полковой асаул — Мойсей, до того усердно собирали борошно, что все урядники и дворяне Киевского воеводства подали общую жалобу в суд на невыносимые притеснения и обиды, испытанные ими от Козаков этого полка. Коронный гетман, и до того времени усмирявший уже универсалами буйство Искрицкого, обратил внимание на соборную жалобу дворян и приказал Искрицкому удержаться от дальнейших беззаконий и выдать всех Козаков, которые оказались виновными в грабеже и насилиях, причиненных шляхтичам Киевского воеводства, для производства над ними военного суда. Приказ гетмана был отдан возным асаулу Моисею, но дело на том и остановилось. Искрицкий до того успел повлиять на гетмана, что последний не только остановил ход дела в военном суде, но даже стал хлопотать в пользу Искрицкого, когда киевские дворяне перенесли в следующем году дело в люблинский трибунал. В 1694 году полк Искрицкого продолжал еще существовать и его наказные полковники: Кевлич и Мартин, несмотря на универсалы региментаря, грабили различные волости под предлогом сбора борошна: так, в этом году они ограбили, между прочим, Олевскую волость, сопровождая сбор контрибуции всевозможными буйствами и насилиями.
В числе своевольных козацких полковников отличается особенным буйством некто Ярема Гладкий. В 1690 году он служил у гетмана Самойловича, в качестве «охотницкого» полковника; оставив эту службу, он перешел в Запорожье, а потом, в исходе 1691 г., предложил свои услуги польскому правительству. Набрав козацкий полк, он расположился, наравне с другими, в киевском Полесьи и занялся сбором /284/ борошна; под предлогом этой контрибуции он окончательно обирал крестьян: деньги, скот, хлеб, — даже одежда крестьян, поступали в собственность Козаков Яремы. Сами крестьяне подвергались побоям и истязаниям, жен их насиловали 1. Полк Яремы приобрел до того грозную репутацию, что при появлении его помещики и крестьяне старались с оружием в руках отразить Козаков. Так, сотники этого полка принуждены были брать приступом местечко Хойники, в котором намерены были занять квартиры и собирать борошно.
Кроме насилий и грабежей, сопровождавших сбор борошна, козацкая вольница и ее предводители страшно тяготели над краем необузданным буйством, неуважением всякого закона и ничем не ограниченным стремлением к дракам, насилиям и безурядице, вызываемым минутной прихотью или желанием потешиться; количество жалоб по этому поводу превышает численностью даже количество жалоб на грабежи, совершенные козацкими полками. Вот несколько примеров: полковник Апостол-Щуровский, квартируя в местечке Брагине, встретил на улице шляхтича Ловицкого, которого наружность ему не понравилась; он тотчас принялся его бить, не говоря ни слова, и потом приказал козакам отколотить его палками и посадить под стражу; только на другой день, вспомнив о случившемся, полковник приказал выпустить Ловицкого. Тот же Щуровский, встретивши на свадьбе шляхтича Котарского, побил его без всякого повода. Далее, узнав, что шляхтич Чеховский доносил гетману о его бесчинствах, он приказал козакам ловить его по дорогам и потом дважды отправлял своих сотников в дом Котарского; козаки, не заставши хозяина, били и разгоняли прислугу, стреляли холостыми зарядами в его жену, обещали, поймавши мужа, убить на месте палками и т. д. Полковник Искрицкий, квартируя в местечке Демидове, выгнал из замка шляхтича Скорупского, управлявшего имением, занял замок в качестве квартиры, приказал прекратить добывание железной руды и потом, уходя из Демидова, разрушил тот же замок. Потом, соединившись с полковником Яремою, они напали на местечко Народичи, во время отправлявшейся в нем ярмарки, захватили все съестные припасы, объявили, что всем, собравшимся на ярмарку, намерены отрезать бороды и вырвать ноздри; когда же вследствие этой угрозы народ разбежался, они обратились к местным евреям и мещанам и принудили их дать выкуп в предотвращение исполнения ее.
1 Таким образом Ярема опустошил имения Овруцкой езуитской коллегии, оттуда он перешел в Чернобыльскую волость и подвергнул ее той же участи. В следующем году Ярема ограбил таким же образом село Обыходы, волость Демидовскую и т. д. /285/
Беспорядки, причиняемые наемными козацкими полками, усиливались еще и от нрава самой шляхты, не уступавшей козацкой вольнице в своеволии, наклонности к буйству и к насилиям. Присутствие в крае козацких милиций представляло беспокойным шляхтичам возможность приобретать, по найму, готовую силу для заездов на дома и имущества соседей. В соответствующих актах мы находим многочисленные следы как готовности Козаков предлагать, по найму, свои услуги для заездов, так и желания шляхтичей пользоваться этими услугами 1.
Таким образом, сформированные королем козацкие полки хотя и доставляли известное количество войска во время военных походов, но в то же время, в промежутках между походами, они приводили в состояние полной анархии те местности, в которых им приходилось проводить зиму или сбирать жалованье и провиант. Шляхтичи Киевского воеводства, терпевшие более всего от безурядицы, причиняемой козаками, засыпали беспрестанно жалобами на них короля, коронных гетманов, трибунальский и гродские суды. Жалобы подавались личные — от имени обиженных, и собирательные — от шляхты всего воеводства или от имени поветовых и судебных урядников; так, в 1687 году гродские судовые урядники Киевского воеводства заявили протест о том, что они не могут, но причине козацких разбоев, ни проехать свободно в свои гроды, ни поручиться за безопасность судебных заседаний, и потому находятся в необходимости отстрочить судебные рочки.
1 Так, в ссоре двух семейств дворян Дидковских, то та, то другая сторона пользуется помощью Козаков полка Даниила Федоровича для угнетения противников. Так, дворяне Радзиминские с помощью нанятых Козаков отняли спорное имение у Степана Трипольского, овладели его двором, выгнали из него ночью его жену, а имущество предоставили на разграбление козакам. Так, дворяне Скальковский и Войничович нанимали, попеременно, Козаков для заезда друг на друга и потом, в свою очередь, подвергались нападениям со стороны тех же Козаков, вероятно, считавших себя недостаточно по условию удовлетворенными. Точно так же дворяне Горчинский и Рудницкий нанимали, поочередно, Козаков из полка Искрицкого, делали друг на друга заезды, наносили себе взаимно побои, грабили имущество и заключали друг друга в тюрьму. Дворянин Пашинский, нанявши Козаков из полка козацкого полковника Килияна, напал с ними на дом враждовавшего с ним двор. Болсуновского, изувечил его жену и брата и ограбил имущество. Дворяне Кумановские нанимали козаков для убиения шляхтича Сачинского и т. д.
В 1692 году поданы были две коллективные жалобы от имени всех дворян Киевского воеводства: одна — на насилия, причиняемые полковником Искрицким, другая — на региментаря Дружкевича о том, что он, вместо того, чтобы употребить Козаков для оберегания границ Речи Посполитой, разместил их в имениях дворян Киев-/286/ского воеводства, где дозволяет им грабить и разорять шляхетские имущества, так что, по словам просителей, «на всем пространстве, от реки Ирпеня до реки Славечны и Случи, происходит постоянное опустошение и разорение, истязания и убийства людей, заезды на домы шляхетские, грабеж всего имущества; так что никто не может считать ни себя безопасным, ни имущество свое обеспеченным. Такая же точно жалоба, от имени всех дворян Киевского воеводства, была подана в 1696 году на региментаря Вильгу, сменившего Дружкевича, но, подобно ему, не бывшего в состоянии предотвратить беспорядков, проистекавших как из способа устройства козацких ополчений, так и из нрава людей, вошедших в состав этой милиции.
Польское правительство находилось в невозможности удовлетворить требованиям шляхтичей. Для того, чтобы прекратить буйства Козаков, необходимо было начать с того, чтобы отнять у них право на сбор борошна; между тем у правительства денег для жалованья не было, следовательно, сбор борошна должен был продолжаться; при малейшей же попытке, со стороны региментарей или гетманов, клонившейся к уменьшению или ограничению этого сбора, козаки объявляли, что, недополучив того, что следовало по их расчету, они не пойдут в поход. Ввиду временного успокоения шляхетских жалоб, правительство прибегало к двум средствам: первое состояло в том, что коронный гетман или региментарь отправлял строгое предписание козакам о том, чтобы они не требовали провианта с шляхетских имений и чтобы очистили ту или другую волость; предписания эти оставались всегда неисполненными, но правительство считало, что изданием их оно, по крайней мере, формальную сторону ответственности слагает с себя в глазах шляхты. Другое средство, к которому прибегали реже, состояло в смене региментаря, т. е. главного начальника козацких ополчений. Станислав Дружкевич, кастелян любачевский и потом холмский, назначенный региментарем еще во время венского похода, в 1683 году, держался на этой должности до 1692 года; в этом году, вследствие неудачного похода за Днестр, а также, вероятно, вследствие вышеприведенной жалобы на него шляхты Киевского воеводства, он был смещен; вместо него во главе козаков появляется, с начала 1693 года, волынский шляхтич Бальцер Вильга, исправлявший эту должность еще во время отлучек в походы Дружкевича. Он продолжает занимать ее до 1696 года и, подобно Дружкевичу, не находит возможности удержать Козаков от буйства и грабежей, а, напротив того, в силу обстоятельств нередко находится в необходимости уступать их требованиям. Так, вынужденный козака-/287/ми, он должен был сменить полковника Манька, задобренного помещиками и удерживавшего свой полк от сбора контрибуции, и утвердить вместо него избранного козаками полковника Кривоносенка, а также распределить козакам волости для взымания провианта. Даже в случае искреннего желания прекратить грабежи Козаков, он вызывал их из волостей не иначе, как под предлогом военного похода. Впрочем и сам региментарь не прочь был поживиться и в свою собственную пользу, если представлялась для этого возможность: так он, во время переходов войска, ограбил имения дворян: Ельца, Сурина и т. д. В 1696 году на него подана была такая же жалоба от дворян Киевского воеводства, как некогда на Дружкевича. Дворяне упрекали Вильгу в том, что он вовсе не удерживает Козаков от насилий, что даже не живет при войске и, в случае принесения ему жалобы на его подчиненных, не подвергает их никакому взысканию.
Между тем как в Полесьи наемные козацкие полки производили все эти беспорядки, в самой Украине, среди степи, происходила деятельная колонизация, имевшая в виду восстановить население опустевшей страны, дать этому населению козацкое устройство и потом, усилившись, отказаться от зависимости от Польши, примкнув к восточной половине Малороссии и став вместе с нею под покровительство русского правительства. Эту задачу, составлявшую цель постоянных желаний всей народной массы, стали преследовать некоторые из нанятых польским правительством полковников. Они поняли, что из универсала королевского, уступавшего козакам обширные степи, можно извлечь, для народа серьезные выгоды, и воспользовались этой уступкой; между тем, как их товарищи накинулись из-за поживы на населенное Полесье, они старались водвориться в степи, где могли рассчитывать на тем большую безопасность своей попытки, что шляхтичи, страдавшие от буйства и грабежей других козацких полков, не только не думали им препятствовать в колонизации, но, напротив того, очень рады были избавиться этим путем хотя от части грабившей их вольницы. В числе полковников, водворившихся в уступленной королем степи, особенно выдвигаются: Искра, Самусь, Абазин и Палий. Захарий Искра и Самусь (Самуил) Иванович (фамилия его неизвестна) принимали участие, в качестве охотников, в походе Собеского под Вену; вероятно, во время этого похода они обратили на себя внимание короля, потому что немедленно после возврата они получили «приповедные листы» на формирование козацких полков; набравши их, они расположились в пустыне: Самусь — в Богуславе, Искра — в Корсуне, и начали заселять округи этих городов; в отличие от дру-/288/гих наемных полковников, они, желая ясно обозначить земекий характер, который они старались сообщить козачеству, стали называться, вместо охотницких, — полковниками Богуславским и Корсунским. Они принимали участие в походах Собеского на турок и тем обеспечивали за собой владение занятыми ими землями. Так, Искра в походах короля в Молдавию в 1686 и 1687 годах был ранен и потом получил в вознаграждение в потомственное владение землю в городе Житомире. Впоследствии даже, в 1701 г., когда польское правительство желало уже уничтожить Козаков, оно нашло необходимым задобрить Искру и предложило нобилитировать его, вместе с сыновьями: Иваном, Климунтом и Григорием; нобилитация эта, впрочем, не состоялась, как вследствие протеста дворян Киевского воеводства, так и вследствие равнодушия к ней самого Искры. Еще более действительной оказалась для короля помощь, оказанная ему во время походов Самусем, который весьма счастливо отражал врывавшиеся в Украину татарские загоны, отнимал у них пленников и беспокоил движения турок в Подолии; король прислал ему в награду титул наказного козацкого гетмана и знаки этой должности: булаву, знамя и т. д., а также пригласил его поселиться в Виннице или в Немирове и принять начальство над всеми козацкими полками. С полной достоверностью нельзя указать времени признания Самуся гетманом, но, вероятно, это случилось в 1693 году. В 1692 региментарь Дружкевич, в отчете своем королю, называет его полковником и предостерегает, что полк Самуся заселен и многолюден и, потому, обнаруживает наклонность к бунту 1.
1 В марте 1792 г. мы встречаем в звании наказного козацкого гетмана какого-то Гришка, о котором Дружкевич пишет в августе 1692 г. «Палий побудил к бунту покойного Гришка».
В 1694 году он уже, совместно с региментарем Вильгою и с титулом наказного гетмана, начальствует над всеми козацкими полками, а в 1696 является независимым их начальником; по крайней мере гетман коронный передает через него свои распоряжения, относящиеся к козацким полкам. Наряду с Самусем, в опустевшей Брацлавщине появляется, около 1690 года, полковник «подольский» Абазин, который деятельно развивает козацкую колонизацию в области бывших при Хмельницком козацких полков: Брацлавского и Кальницкого. Региментарь Дружкевич, предостерегавший короля в 1692 г. о многолюдстве и наклонности к бунту этого полка, наравне с Самусевым, извещает, что новые козацкие поселения беспрестанно строятся в окрестностях Немирова, Винницы, Илинец и Брацлавля. Абазин деятельно отражал напа-/289/дения татар на свой полк и состоял в тесной связи с Самусем и Палием; посредством последнего, он вошел в сношения с гетманом Мазепою, которому передавал известия о движениях турок и крымской орды. Еще далее на запад от поселений Абазина, до самого Днепра, простирались попытки новой козацкой колонизации: туда переходили молдовские выходцы и образовали козацкие отряды под разными именами рот, сотень и т. д.
Но человеком самым деятельным в деле восстановления козачества, понимавшим вполне народные стремления и умевшим прокладывать для них путь среди трудных обстоятельств этого времени, является белоцерковский полковник Семен Иванович Палий. Как последний представитель давно зародившейся и сознанной народом политической и общественной цели, как человек, стремившийся к ней энергичнее и искреннее, чем все другие козацкие предводители, Палий стал любимым народным героем: множество дум и преданий сохранились о нем до сих пор в народной памяти. Народные легенды окружили имя своего героя мистическим величием, наделили его сверхъестественными качествами и поставили в число любимейших народу богатырей 1; но, тем не менее, среди мистической обстановки народных сказаний, исторический характер деятельности Палия сохраняется вполне и ясно просвечивает сквозь иносказательную, аллегорическую форму преданий.
1 В народных преданиях Палий является одаренным сверхъестественной физической силой и знанием таинственных, непреодолимых средств ведения войны; он стреляет из пушек, заряжая их «навхрест», проезжает незримый по неприятельскому стану и т. п. Сила его столь велика, что кроме его собственного, испробованного коня, ни одна лошадь не только не может вынести на себе богатыря, но валится на землю от одного прикосновения его руки. «Палий був лыцарь-богатырь, — говорит народное предание, — и вмив вин вид всячины замовлять!» — потому никто не мог его ни победить, ни взять в плен, пуля его не брала, сабля его была весом в 5 пуд, кружка, которой он пил, — в полведра величиной. Если козак провинится, то Палий в наказание заставит бывало его нести свою саблю; — «стонет под тяжестью бедняк, а козаки над ним смеются». Впрочем, народное предание прибавляет, что сверхъестественная сила и знание Палия даны были ему свыше «вин не волшебством, а ангельским чином воевав». Благочестие его было примерное: «Палий строил церкви и богато украшал их, — говорит предание, — притом он имел обыкновение, выстроивши церковь, закапывать под нее большие деньги, чтобы было за что подчинить, когда она обветшает».
Вот, например, рассказ о рождении Палия, которым народная фантазия характеризуют значение его, как восстановителя в западной Украине давно уже умершего козачества. Отправился поселянин пахать поле, плуг его задел в почве какой-то предмет; присмотревшись, поселянин увидел в борозде огромную мертвую голову: «это, должно /290/ быть, голова какого-нибудь славного рыцаря» подумал крестьянин и унес ее домой, с намерением отслужить по неизвестному богатырю панахиду и предать голову погребению. Возвратившись домой, он положил голову на скамью и уселся ужинать с семьей. После ужина жена, посмотрев на голову, сказала: «Должно быть на своем веку голова эта переела много хлеба». — «Будет она еще есть» ответила сама голова. Испуганный крестьянин сжег голову, но дочь его отведала по ошибке, вместо соли, оставшуюся от нее известь и сделалась беременной. Узнав о случившемся, пан отнял и уничтожил перегорелые кости, но он не мог предотвратить рождения богатыря, чудесно зачатого, вследствие случайного столкновения черного народа с умершим, но не лишенным надежды на продолжение своей жизни, козацким преданием. Богатырь этот и был «добрый козак» — Семен Палий. Далее, в рассказе о первоначальной жизни Палия, народные сказания представляют его человеком, предназначенным свыше для борьбы со всевозможными проявлениями нечистой силы; вот несколько вариантов народного рассказа, в котором предание старается объяснить, каким образом его герой получил свое название. Отправившись в Запорожье, Семен не мог добиться надлежащей чести у Козаков, потому что, не будучи в состоянии указать на свой род, он не имел фамилии; эта аристократическая разборчивость запорожцев раздражила его, он «зпалыв атаманский куринь» и получил фамилию Палия. По словам другого предания, Семен встретил на берегу реки, на скале сидящего и кривляющегося чорта, он выстрелил, и «нечистый» разлился пламенем и горящей смолой. С того времени и стали звать Семена — «Палием, бо вин чорта зпалыв». Бывший при этом кошевой сказал ему: иди в Украину и истребляй «всяку нехристь», я вижу, что ты человек угодный Богу. И действительно, прибавляет предание, Палий сделался грозен ляхам и орде, и один он мог смирить изменника Мазепу 1. Таким образом народное предание, усматривая в Палие человека, предназначенного для борьбы с нечистой силой, указывает вместе с тем и ее представителей по народному взгляду.
1 Записано А. И. Лоначевским в окрестностях Белой Церкви в селе Гребинках.
О действительном происхождении и родственных связях Палия осталось мало сведений; все летописцы согласны в том, что Палий был родом из г. Борзны, что оттуда отправился в Запорожье, а потом перешел в королевскую службу, и что, женившись в Хвастове, он там поселился и стал известен как один из самых храбрых козацких вождей. По сло-/291/вам прошения, поданного на Высочайшее имя Румянцеву в 1775 г. священником Иоанном Гурковским, производившим свой род от брата Палия, настоящая фамилия последнего была Гурко; он был родом из города Батурина, где у него был общий с братом дом. Палий было прозвище, данное ему по запорожскому обычаю, в Сечи. По письмам и красивому почерку Палия можно заключать, что он получил хорошее для того времени воспитание, вероятно в Киевской коллегии. Долгое время он оставался на родине, считаясь в компуте Нежинского полка. В селе Пуховке остались неясные предания о его удали в молодости и об опасностях, которым он подвергался во время внутренних смут в Малороссии. Находясь еще на родине, Палий был женат и, вероятно, овдовевши, отправился в Запорожье. По крайней мере осталось достоверное сведение, что в 1677 году он отдал замуж дочь свою, Парасковью, за Антония Танского, бывшего впоследствии полковником белоцерковским и киевским 1. Из Запорожья, во время Венского похода или немедленно после него, Палий перешёл в королевскую службу. Здесь, поселившись в Хвастове, он женился вторично на сестре некоего Саввы, бывшего долго потом ревностным его сотрудником. Из остальных родственников Палия упоминаются только: его пасынок — Семашко и племянник Чеснок. Вот все сведения о первоначальной биографии и о семейных отношениях Палия. Известия о первоначальных его действиях, после поступления в польскую службу, не менее скудны; имя его упоминается в первый раз только в 1688 году в качестве козацкого полковника, но до этого времени все источники о нем умалчивают; между тем именно в промежуток времени с 1683 по 1688 г. и положены им были первые основания прочной колонизации и восстановления козачества в юго-западной Украине. В 1688 году Палий обращается в первый раз в Москву с просьбой принять его «со всеми войсковыми и жилыми Хвастовскими людьми под свою державу» и встречает решительный отказ со стороны русского правительства. Из этого свидетельства ясно, что район, в котором поселился Палий, успел уже превратиться из голой степи в заселенную страну, а вслед за тем последовавшее первое его столкновение с польскими властями свидетельствует о том, что характер поселений, несмотря на доставляемые ими военные выгоды, возбуждал сильное беспокойство в шляхетском обществе.
1 Имущество Танских перешло в наследство, в качестве приданого, в Дом Александровичей, в котором и сохранилась чаша, вылитая в честь брака, с надписью: Антоний и Параскевия 1677 года. /292/
Вследствие уступки Украины козакам по универсалу 1684 г., Палий решился занять со своим полком, навербованным «из запорожских Козаков, из городовых гуляков и из всякой сволочи», территорию бывшего козацкого Белоцерковского полка. Выбор этот представлял довольно выгодные условия: местность прилегала с одной стороны к Киеву и давала возможность удобно сноситься как с Россией, посредством воевод, живших в Киеве, так и с гетманом малороссийским; с другой стороны она граничила с заселенным и находившимся во владении шляхты киевским Полесьем и, таким образом, представляла возможность, в случае успешного приобретения сил, отбить от поляков всю эту область. Но поселение в Белоцерковском полку представляло и некоторое неудобство, — на территории его находилась довольно значительная крепость, занятая польским гарнизоном. После запустения западной Украины поляки удержали за собой только две крепости в обезлюдевшей стране: Немиров и Белую Церковь; последнюю поляки считали весьма важным для себя стратегическим пунктом, они ее не сдали туркам, вопреки статьям Бучацкого договора, потом защищали ее усердно от покушений Дорошенка и татар и, несмотря на скудность своих военных средств, содержали в ней достаточный гарнизон и опытных комендантов. Близость этой крепости, конечно, была неудобна для целей Палия; но он рассчитывал, что, раньше или позже, именно по причине близкого соседства, ему представится случай овладеть крепостью, без чего, конечно, нельзя было думать о прочном осуществлении его планов. Покамест же, так как в виду крепости не приходилось селиться, Палий избрал местом своего пребывания другой пункт, не менее важный для поляков, хотя и в ином отношении, именно, совершенно тогда опустевший город Хвастов. Насколько Белой Церковью дорожили поляки в военном отношении, настолько важен был для них Хвастов в отношении религиозном. С этой местностью католическая иерархия Речи Посполитой привыкла издавна соединять все свои надежды на пропаганду латинства в Киевской епархии, пока остававшейся, почти в буквальном смысле, «in partibus». Еще в половине XVI века Хвастов был приобретен киевскими бискупами от Макаревичей; с того времени они прилагали всевозможные усилия для того, чтобы сделать свое владение рассадником деятельной католической пропаганды. В 1612 году бискуп Радошевский основал в Хвастове езуитскую коллегию. Патеры немедленно обзавелись чудотворной иконой и проповедники их с усердием принялись обращать православных в католичество; вскоре они составили целый католический приход из совращенных ими хвастов/293/ских мещан. Несколько раньше еще бискуп Верещинский основал в Хвастове польскую типографию, в которой печатались богословские и политические трактаты, долженствовавшие литературным путем поддерживать усилия езуитов. Пропаганда эта прекратилась только во время Хмельницкого; но киевские бискупы далеки были от того, чтобы отказаться от раз начатого дела. В 1689 году Андрей Хризостом Залуский доносил в римскую конгрегацию, что хотя он на деле может распоряжаться едва в 1/20 части своей епархии, так как все остальное или отошло к России, или захвачено Палием, засевшим в Хвастове, но, тем не менее, он имеет надежду возвратить потерянное и пока не оставляет беспрестанно отправлять, несмотря на большие опасности, монахов миссионеров «для обращения схизматиков и укрепления в вере католиков». Очевидно ксендзы выжидали только первой удобной минуты для того, чтобы опять сделать Хвастов центром своей пропаганды. Вероятно, желание предупредить их возвращение в Украину и составило одну из более важных побудительных причин при выборе Палием центрального места для своей колонизации. Поселившись в Хвастове, Палий начал заботиться о заселении края, он объявил право слободы, гарантируя поселенцам козацкие права; все люди, селившиеся в Хвастовщине, зачислялись в козацкий полк, считавшийся на службе у короля и Речи Посполитой; — таким образом они получали законное существование и восстановляли козачество в народном смысле слова. Палий, как это ясно показывают дальнейшие его действия, рассчитывал быстро усилить и свои силы и свою популярность этим путем; тогда, пользуясь нейтральностью своей почвы, он располагал признать покровительство России; приобретенная им известность и любовь народа должны были соединить для этой цели всю, выроставшую в пределах Речи Посполитой, новую козаччину. Наконец, заручившись покровительством России, можно было рассчитывать на возможность изгнать всю шляхту из Юго-Западного края и присоединить его к козачеству, по крайней мере до границы, сделавшейся, со времени Хмельницкого, заветным пределом козачества в народном убеждении, т. е. до реки Случи. — Достижение этой цели, истекавшей из задушевных убеждений народа, Палий преследует неуклонно в течение двадцати последующих лет, которые и составляют последний эпизод существования козачества на правой стороне Днепра.
Первые попытки Палия идут довольно успешно; переселенцы появляются в Украину отовсюду: к нему приходили и запорожцы, и молдаване, искавшие спокойствия вне своей родины, служившей в то время театром продолжи-/294/тельной турецко-польской войны; в Украину переселялись и крестьяне из Подолии, занятой турками, и русины из Червоной Руси, уже три столетия испытывавшей господство шляхты; «на Подгорий, в окрестностях Санока и Перемышля, почти целые села оставались пусты», замечает польский современный писатель. В Хвастовщину бежали от панов крестьяне из Волыни и Полесья, даже забегали польские хлопы. Но самое значительное количество переселенцев как в Хвастовщину, так и в полки Самуся и Искры, являлось с левого берега Днепра. Мазепа жаловался, что правобережные козацкие полковники, вопреки договорам, позаводили слободы: в Мошнах, Драбовке, Корсуне, Богуславле, «что их осадчики переманивают и подговаривают народ с левой стороны Днепра; устеречь же беглецов трудно, потому что нельзя по всему Днепру расставить караулов», что к Палию перешло много Козаков от переяславской стороны.
Причины стремления народа переходить с левого берега на правый лежали в том незавидном положении посполитых людей в Малороссии, которое было указано выше. После падения Самойловича положение народа не только не поправилось, но, вследствие личных воззрений нового гетмана, значительно ухудшилось.
Мазепа был человек для своего времени очень образованный, но он получил свое образование в Польше. В душе бывшего королевского пажа и придворного сложились прочно известные государственные и общественные идеалы, первообразом которых была шляхетская Речь Посполитая. Мазепа стал в резкую противоположность с исторически выработавшимися стремлениями массы своего народа. Народ этот, стремившийся к равноправности, ненавидевший панства, искавший гарантии от шляхетства и шляхетских поползновений козацкой старшины под державою русских царей, поражал его своими мужицкими инстинктами. Недостаток шляхетства, ненависть к нему, он приписывал не исторической судьбе народа, начала этих явлений он не искал в племенных, отличительных чертах народности, — он видел в них результат грубости, невежества, недостаток цивилизации. Достигнув гетманской булавы, Мазепа решился всеми силами восполнить этот недостаток; все его усилия направляются на то, чтобы создать в Малороссии шляхетское сословие и поставить к этому сословию поспольство и чернь козацкую в отношения подобные тем, какие существовали в Польше между шляхтой и поспольством: он приглашает к себе на службу польских шляхтичей и составляет из них почетный отряд, называемый «гетманскими дворянами». «Начальные люди теперь в войске малороссийском все поляки, — писал /295/ киевский воевода, князь Борятинский, — при Обидовском, племяннике Мазепы, нет ни одного слуги козака... Гетман держит у себя в милости и призрении только полки охотницкие, компанейский и сердюцкие, надеясь на их верность, и в этих полках нет ни одного человека природного козака, — все поляки». Чтобы положить начало родовой аристократии в Малороссии, он создал новый класс, отличенный почетом и преимуществами, — бунчуковых товарищей, куда попадали сыновья козацких старшин, по указанию гетмана; они, вместе с выделившимися еще прежде из массы козачества знатными и войсковыми товарищами, составили первый зародыш наследственного дворянства в Малороссии. Развивая дворянство, Мазепа старался подчинить ему не только посполитых крестьян, но и простых Козаков. Он поощрял старшин приписывать Козаков в число своих тяглых людей и отнимать у них земли. «У Козаков, — пишет князь Борятинский, — жалоба великая на гетмана, полковников и сотников, что для искоренения старых Козаков прежние их вольности все отняли, обратили их к себе в подданство; земли все по себе разобрали: из которого села прежде выходило в службу козаков по полтораста, теперь выходит только человек по пяти или по шести»; и наоборот, в отношении к посполитым людям, Мазепа, вместе с окружавшей его старшиной, строго наблюдал, чтобы тяглые люди не выходили из своего сословия, посредством приписки, в козацкие сотни. Рассылались гетманские универсалы, в которых было сказано: «пилне упоминаем и приказуєм, абы нигде ново козаки с тяглых людей не уписовалися в реестр козацкий». Наконец, при Мазепе, в первый раз после Хмельницкого, появляется в Малороссии «панщина» (барщина) в виде прибавления к дани и чиншам, которые крестьяне вносили в пользу державцев.
Вследствие такого образа действий, конечно, вся масса народа относилась вполне неприязненно к гетману и к старшине, разделявшей его стремления: «Прошлого лета, — пишет князь Борятинский, — Киевского полка козаки полковника своего, Мокиевского, за его к ним налоги, чуть не убили. Гетман в походе стоял полками порознь, опасаясь от Козаков бунту; а если б все полки были в одном месте, то у Козаков было совершенное намерение старшину всю побить». Гетман сам сознавал эту нерасположенность к нему народа и не считал себя никогда довольно безопасным; окруженный наемными полками, компанейскими и сердюцкими, он, для большей безопасности, выпросил в Москве полк стрельцов для охраны своей личности. Это шаткое положение гетмана и ненависть к нему народа были до того очевидны, что при первом взгляде бросались в глаза. Так, путеше-/296/ственник, проезжавший только вскользь по Малороссии, замечает: «Только он (Батуринский замок) крепок стрельцами московскими: на карауле все они стоят; тут целый полк стрельцов живет, Анненков полк с Арбату. И гетман он есть стрельцами-то и крепок, а то бы его хохлы давно уходили, да стрельцов боятся: да он их и жалует: беспрестанно им корм, а без них не ступить».
Насколько нелюбим был народом Мазепа, настолько народное сочувствие лежало к Палию; по мнению черни, Палий один понимал ее нужды, ее стремления, он один достоин был наследовать эпитет «козацкого батька», некогда данный Хмельницкому. Мазепа сильно беспокоился возраставшей с каждым днем популярностью своего соперника. «Палий межи военными людьми мает честь и многие ходят за его поводом... будучи здешним родимцем, в такую уже межи товариством увойшол значность... что от него малороссийским порядкам учинится помешка... многих он людей отселя к себе потягнет и в предбудучое время тут заведет межи народ смущение», — писал Мазепа к царям. До него доходили слухи, что козаки поговаривают: «Дадим Палию гетманство, вручим ему все клейноды; Палий знает как украинских панов прибрать к рукам». — Мазепа ясно чувствовал, что популярность Палия не только роняет его личную гордость, не только возбуждает в нем чувство зависти, — он видел, что популярность эта была основана на принципах, диаметрально противоположных политическим и общественным взглядам гетмана. Чтобы достичь осуществления этих взглядов, необходимо было Мазепе или подчинить себе, или сломить Палия. Таким образом, между ними, как между представителями двух противоположных принципов, должен был развиться необходимый антагонизм и окончиться решительной борьбой; борьба эта возникла действительно, несмотря даже на внешние обстоятельства, заставлявшие постоянно Палия искать опоры и подчиняться власти Мазепы. Сущность этой борьбы народ сознавал, может быть, яснее, чем оба противника, и около нее вращаются все народные сказания, героем которых является Палий. В сказаниях этих, так же отчетливо как и в свидетельствах современников, представлен демократический и народный характер деятельности Палия, как мотив борьбы его с Мазепой. Вот слова народного рассказа: «Мазепа за то погубил Палия, что его называли козацьким батьком и что все его сильно любили. Палий был искренно предан народу: он защищал его от панов и от всех, кто желал его обидеть». В народной думе Мазепа так говорит королю шведскому: /297/
Бо у Семена Палия хоч и не велике вийско охотнее, тилько одна сотня;
А буде нашу тысячу гнаты и рубаты,
Буде нам, велыким панам, велыкий страх завдаваты!
При таком взгляде народа на Палия, как на представителя преимущественно крестьянских интересов, как на противника панства, воплотившегося в Мазепе, колонизация, предпринятая им, подвигалась очень успешно. Впоследствии, когда поляки стали уже теснить Палия, а русское правительство, не решаясь принять его под свою державу, советовало ему удалиться в Запорожье, Палий отвечал, что он предпочитает остаться в Хвастове, несмотря на грозившую ему от поляков опасность: «Жаль мне, — говорил он, — расстаться с этим местом, не только потому, что там много домостройства моего, пространные поля хлебом насеяны, но и потому, что я взял это место пустое и населил... Церкви Божий украшенные устроил, чего непригоже покинуть» 1. «Людей у него, — доносил Мазепа, — тех, которые при нем обретаются, яко военные, так и жилые, яковых в местечку Хвастове на три тысячи хат поселилося; а надто и город тот желает он при себе удержати, который за его поводом велми горазд есть укреплений». Священник Лукьянов, проезжая чрез Хвастов, Мироновку, Наволочь, встречает по дороге многочисленное оседлое народонаселение и большое изобилие продуктов, составляющее резкий контраст с пустынею, лежавшею за чертою Палиевых поселений. «Хвастов, — говорит он, — городина хорошая, красовито стоит на горе; острог дереванный круг жилия всего; вал земляной, по виду не крепок добре, да сидельцами крепок».
1 По преданию, в Хвастове существовало при Палие 17 церквей православных, в том числе одна греческая и одна армянская. В Воскресенской Хвастовской церкви, находящейся на месте построенной Палием, хранится евангелие с надписью 1722 г. и триод с надписью 1685 г. До сих пор еще видны в Хвастове следы усадьбы Палия, вблизи того места, где находится теперь волостное правление, и валы, окружавшие замок, внутри которых помещается теперь кладбище. В селе В. Снитинке, за 5 вер. от Хвастова, есть также валы, оставшиеся от укреплений, в части села, называемой «Палиивщина». — Это, вероятно, место нахождения Палиевых пасек.
Чтобы доставить возможность спокойного развития своей колонизации, Палий, в первые годы своего поселения, избегал всякого столкновения с поляками; за все время, с 1683 по 1688 год, на него не последовала ни одна жалоба со стороны шляхтичей и властей польских; напротив того, он исполнял в точности условия, на которых получил право поселения в степи, т. е. ревностно воевал с турками и татарами, о чем свидетельствуют все польские и русские современ-/298/ные писатели. Война с татарами не только обеспечивала Палия от польских притязаний, она была необходима для доставления безопасности новым поселениям и для упрочения доверия народа к Палию; народ мог вполне положиться только на такого вождя, который представлял бы неоспоримые доказательства военных способностей и храбрости. В борьбе с татарами Палий действительно упрочил свою популярность: все его походы были счастливы: он, то разбивал захваченные в степи отряды турок и татар, то опустошал поселения Буджацкой и Белогородской орд и жег предместья турецких крепостей: Очакова, Аккермана, Кизикермана, Бендер, то с успехом отражал набеги крымцев на Хвастов. Ему даже посчастливилось захватить в плен одного из крымских султанов, которого он заставил заплатить большой выкуп. Народ с гордостью повторял подвиги Палия и вполне полагался на военные способности своего вождя. Турки считали его самым грозным из врагов своих и приходили в трепет от его имени. «Мы бы вас с радостью и до Киева проводили, — говорили турки, конвоировавшие в степи караван русских купцов, — да мы боимся Палия вашего; он нас не выпустит вон от себя, тут де нас побьет. У нас про него страшно грозная слава, да мы никого так не боимся, что его; нам де и самим зело хочется его посмотреть образа, каков де он?»
В 1688 году произошло первое столкновение Палия с поляками. Последние узнали, что Палий посылал к Мазепе с просьбой бить челом царям о принятии его под царскую державу и о причислении Белоцерковского полка к Гетманщине. Хотя Палию и отказано было в его просьбе, но поляки, встревоженные этим намерением, решились подавить опасность в зародыше. Палий был схвачен в Немирове, посажен в тюрьму и отправлен в лагерь гетмана коронного, осаждавшего в то время Каменец. Между тем ксендзы, посланные Киевским католическим епископом, явились в Хвастов, объявили, что город возвращается во власть епископа и потребовали обращения построенной Палием церкви в униатскую. Вероятно ксендзы появились в сопровождении довольно сильного польского отряда, потому что козаки, хотя и отстояли церковь, но не осмелились их выгнать из города; зато отряды Палиевых Козаков двинулись в Полесье и стали грабить имения польских панов, в которых до 1688 они вовсе не появлялись. Сотники Тышко и Андрущенко, с 500 козаков, ограбили имения дворянина Ельца, потом, вытесненные из них польскими хоругвями и принужденные удалиться за реку Тетерев, они в декабре заняли местечко Иванков, арендное владение шляхтича Федоровича, бывшего прежде ко-/299/зацким полковником, ограбили оное и несколько раз пытались приступом взять замок. Они. удалились только тогда, когда получили выкуп за сохранение замка и церквей, бывших в местечке, вероятно уже обращенных в унию. Польские хоругви спешили занять соседние езуитские имения, чтобы защитить их от Палиевых Козаков. Между тем сам Палий, всю зиму просидев в плену, успел весной 1689 года убежать с помощью Козаков, и, явившись в Хвастов, начал расправу с ксендзов: он приказал последним немедленно удалиться из города, а когда они отказались исполнить требование, то были схвачены и, по приказанию рады, казнены. С этого времени Палий чувствует, что ему далее не ужиться с поляками, и начинает действовать явно; с одной стороны, он ста