После исчезновения козачества на правой стороне Днепра в начале XVIII столетия, Юго-Западный край должен был поступить в полное распоряжение польского правительства и сделаться, наконец, неотъемлемой собственностью шляхты, составлявшей это правительство. Казалось, что после устранения единственной силы, стеснявшей господство польско-шляхетского строя, порядок этот водворится всецело и осуществит давно им намеченные цели: полное господство польской народности и постепенное обращение в нее русского народонаселения края; истребление православия и водворение вместо него вначале унии, а потом, постепенно, католичества; наконец, утверждение в крае неограниченного полновластия шляхетского сословия и полное порабощение крестьян в гражданском и экономическом отношениях. Впрочем, осуществление этих задач казалось легким только с точки зрения чисто субъективной, присущей шляхетской среде того времени. Среда эта, не отличавшаяся никогда политическим тактом и умением хладнокровно обсуждать и более глубоко понимать исторические законы, управляющие /373/ судьбой человеческих обществ, не принимала во внимание тех непреодолимых стремлений масс южнорусского народа, которые прорывались в течение двух столетий в форме козацких движений; заключившись в узкую сословную, национальную и религиозную исключительность, преследуя по мелочам интересы своей касты, кружка или личности, шляхтичи полагали, что от коренных жизненных требований временно побежденного народонаселения можно отделаться абсолютным их непризнанием, высокомерными риторическими фразами о «хлопской злости», о «врожденной мужицкой строптивости» и т. п. Шляхетская среда была слишком неразвита, слишком эгоистична и недальновидна для того, чтобы пойти навстречу стремлениям массы народной и, предвидя ее реакцию, добровольными уступками открыть путь для прогресса в гражданском развитии Речи Посполитой. Требуя безусловного подчинения своим целям, отрицая абсолютно все гражданские и человеческие права народа, шляхтичи вызывали необходимо бесконечную реакцию с его стороны; одолев в козачестве ту форму реакции, которая боролась с шляхетским началом в течение почти двух столетий, польские дворяне полагали, что одолели саму реакцию и что поставили ее в безвыходное положение; между тем не прошло и двух десятилетий, как факты доказали ошибочность их взгляда и лишили шляхтичей уверенности в полном торжестве их дела. Народная реакция не была подавлена: она проявилась в новой форме, возрастала с каждым годом и быстро охватывала массу крепостного люда; эта новая форма называлась теперь гайдамачеством.
Между тем, вызывая неуступчивостью и крайней народной и сословной исключительностью протест со стороны масс народных, шляхетское общество не имело даже достаточной силы и гражданской подготовки для того, чтобы бороться с фактическими проявлениями этого протеста и затруднять его непосредственные проявления; тот же сословный и личный эгоизм, называвшийся в Польше XVIII столетия «золотой шляхетской вольностью», известный обыкновенно под именем анархии и безурядицы, обессиливал совершенно государственный организм Речи Посполитой и лишал его возможности действовать в своих же интересах по строго обдуманному, общему плану. Оберегая ревниво шляхетские права от контроля центральной власти, дворянское сословие отняло у этой власти все средства действия; полное отсутствие администрации, функции которой были возложены исключительно на Дворян, и почти совершенное отсутствие государственных финансов — следствие освобождения шляхтичей от всяких налогов и полного упадка городской промышленности и торговли — ставили правительство в невозможность предпри-/374/нять какую бы то ни было решительную меру даже с целью обеспечить права, привилегии и притязания самой шляхты. Всеобщая неурядица, отсутствие органов, необходимых для сохранения порядка, хотя бы понятого с шляхетской точки зрения, открывали свободный исход для проявлений всякого общественного брожения, вытекало ли оно из более глубокого побуждения — подавленных законных требований масс народных, или же основывалось на более мелких эгоистических, личных мотивах.
Отсутствие общественного начала, сдерживающего фактические проявления как законной реакции подавленных слоев общества, так и личные порывы к своеволию, корысти и произволу, отразилось невыгодно и на характере народного протеста. Находя легкий исход в проявлениях чисто личных, единичных, протест этот не был поставлен в необходимость группироваться, уяснять свои нравственные основы, искать прочной опоры в солидной разработке своих принципов, в приведении их в цельное, стройное, глубоко сознанное и прочувствованное убеждение, основанное на общем народном самопознании. Прорываясь в постоянных спорадических вспышках, народное движение если и разростается в объеме, благодаря внешним обстоятельствам, то не усиливается в отношении нравственной выработки, ясности принципов и определенности целей — оно пребывает более на степени развития врожденного инстинкта или унаследованной традиции, чем сознанного убеждения; стремясь к ниспровержению шляхетского порядка, народ только чувствует в общих чертах основы другого, желательного для него порядка вещей, но ясно высказать и установить их в частностях он не умеет; таким образом, вследствие неясности принципов характер народной реакции принимает черты более отрицательные, чем положительные, стремится более к ниспровержению существующего, чем к постановке на его место нового, лучшего.
Кроме того, народная реакция принимает еще другие невыгодные для нее черты, истекавшие из того же источника — всеобщей анархии. При отсутствии порядка и органов для его сохранения, личные страсти являются в виде необузданного произвола; стремление к поживе, грабежу, бесчинству и насилиям всякого рода, не находя препятствия ни в нравственном развитии всех слоев народа, ни в юридическом строе государства, разыгривается повсюду привольно и сдерживается лишь личным кулачным правом. Лица всех сословий готовы при удобном случае поживиться чужой собственностью, нанести насилия, отправиться на разбой и грабеж. Предприятия подобного рода составляют нормальное /375/ явление; в них принимают участие шляхтичи и крестьяне, жолнеры и мещане, выходцы из соседних государств и даже лица духовные; организуются более или менее крупные разбойничьи отряды и предпринимают целые разбойничьи походы; в начале столетия к отрядам этим примыкают самые разнородные элементы и грабеж составляет единственную задачу их существования; но, мало-помалу, в составе отрядов начинают преобладать элементы более однородные: беглые крестьяне, запорожцы, охотники из мещан и левобережных Козаков; все недовольные положением дел в обществе примыкают к разбойничьей вольнице, направляют ее удары по преимуществу на панские дворы, и, помимо грабежа, сообщают ей все более и более резкий характер борьбы с господствующим элементом из-за народных начал; в подробностях гайдамацких походов, записанных в актовые книги, характер этот начинает ясно преобладать уже около половины столетия и, наконец, разряжается в двух-трех попытках, носящих вполне характер восстаний политических, сословных и религиозных.
Тем не менее в общей характеристике гайдамачества видны постоянно, в различных, смотря по времени и обстоятельствам, долях, две разнородные стороны, сложившиеся в одно явление: народный протест против польско-шляхетского порядка и стремление к удовлетворению личного произвола или корысти; вторая черта была неминуемым последствием как той низкой степени развития народа, при которой ясно не разграничиваются в понятии действующих лиц: общее от личного, долг от страсти, так и того отсутствия распорядительной власти в государстве, на который было указано. Что личный произвол и побуждения корыстные примешивались ко всякому общественному делу в Речи Посполитой, вследствие ее же ненормального строя, в том можно ясно убедиться, посмотрев на ход общественных дел в самой шляхетской среде, которая могла действовать в строго законных пределах. Трудно действительно было ожидать гражданского образа действий, основанного исключительно на ясно сознанных нравственных и политических принципах, на бескорыстии и самопожертвовании от подавленной, пребывающей в невежестве, угнетаемой и оскорбляемой крестьянской массы в том государстве, где просвещавшееся и господствовавшее сословие лишено было понимания всех названных мотивов, как в публичной, так и в частной жизни, где при появлении иноземного войска немедленно часть полноправных граждан принимала сторону врагов и шла грабить имущество остальных сограждан (как это случилось во время войны со шведами), где выборные лица от народа, составляв-/376/шие высшую правительственную коллегию (сейм), получали поголовно жалованье от иностранных правительств, где областные сеймики решали публичные прения сабельными и палочными ударами, где судебные приговоры исполнялись заездами, т. е. легализированным разбоем и грабежом, где, наконец, войско получало, в большей части случаев, жалованье посредством военных конфедераций, т. е. систематического грабежа на пространстве нескольких областей.
С двойным характером — разбоя и сопротивления панским порядкам — появляется гайдамачество с самого начала XVIII столетия, первоначально на Волыни и Подолии, затем, по мере заселения страны, и в Украине, где, благодаря выгодным географическим условиям — близости трех границ (русской, турецкой и молдавской) и переходному положению края, — оно окончательно сосредотачивается во второй четверти столетия. Первые признаки зарождавшегося гайдамачества мы встречаем в актах волынских поветов; так, еще во время Шведской войны, пользуясь смутным временем, частыми проходами различных войск и междуусобием среди шляхты, местные жители — крестьяне и мещане — составляли небольшие отряды и, принимая имя Козаков, нападали на дворы панов и евреев. Уже в 1708 году мы встречаем подробный рассказ о похождениях одного из таких отрядов, составившегося в окрестности Межирича Корецкого под предводительством мещанина этого города, Трыцька Пащенка, из отбившихся от своих команд Козаков, русских солдат и даже калмыков; выдавая себя за козацкого начальника, Пащенко грабил панские дворы и еврейские аренды и взымал в свою пользу контрибуцию деньгами и разными припасами. Вскоре количество подобных отрядов умножилось на Волыни до такой степени, что в 1712 году коронный гетман, Сенявский, должен был от действующей армии отделить часть войска и поручить ей заняться исключительно истреблением «своевольных куп», которые стали собираться и бесчинствовать в Волынском воеводстве.
В то же почти время в Подолии и в пограничной с ней полосе Брацлавщины появлялись все чаще и чаще подобные же явления безурядицы и народного брожения: с 1713 года мы встречаем целый ряд нападений то на купцов-евреев, то на панские дворы, то на местечки и т. д. Часто виновниками нападений оказываются местные крестьяне, иногда запорожцы врываются с этой целью из Молдавии, часто сами шляхтичи не брезгают предпочесть грабеж более мирным занятиям; так, между прочим, мы встречаем в актах упоминания о том, что в окрестности Хмельника крестьяне села Багрыновец ограбили казну сборщика земских податей. В местечке /377/ Стрыжавке несколько человек крестьян отправились, по их собственному выражению, «искать счастья в добыче» и поживились всяким добром проезжих купцов-евреев; но добро это не пошло им впрок — они попали под магистратский суд, а добыча их — в сундуки экономического начальства. В том же году отряд запорожцев налетел на местечко Пиков, ограбил это имение князя Любомирского и перебил или поранил населявших его евреев. В свою очередь, дворяне, прельщаясь легкой добычей, то входили в стачки с грабителями, доставляя им безопасные притоны в своих имениях, конечно, за значительный дивиденд от их «заработка», то сами предпринимали походы с целью «поисков за счастьем». Так, встречаем решение суда, по которому дворянин Доминик Матковский приговорен к виселице за то, что с юных лет, странствуя по разным воеводствам, постоянно занимался воровством и разбоем в сообществе с восемью другими шляхтичами и, наконец, застрелил одного из своих товарищей, дворянина Сухорабского, желая присвоить себе его пай в добыче.
Еще привольнее могли развернуться страсти в степной, совершенно обезлюдевшей тогда Украине; там, на плодоносной, но совершенно опустевшей равнине двух воеводств — Киевского и Брацлавского, образовались маленькие отряды всякого сбродного люда и разъезжали по широкой степи, разбивая купеческие обозы, отгоняя стада лошадей и т. д. Похождения одного такого отряда мы знаем из показаний двух его участников: шляхтича Михаила Янковского и его «пахолка», т. е. слуги, Илька Ледовского. Отряд этот, состоявший из 15 человек, составился в 1713 г. в окрестности Киева из самых разнородных элементов: донских Козаков, крестьян, шляхтичей, молдаван, крещеных евреев и т. д.; он выехал за русскую границу под предводительством запорожца Дзюбы, знавшего отлично местность, под предлогом поступления на службу в Польше, но, вместо того, занялся разбоем. Ночуя в опустелых селах, беспрепятственно проезжая вдоль всю страну до Днестра, находя радушный прием в редких хуторах, куда стали приезжать панские осадчие, вольница свободно поджидала купеческие обозы и живилась на их счет; иногда грабеж попадался богатый: так, после нападения на один из караванов на долю каждого участника пришлось чистыми деньгами по 450 злотых; другой раз они Добыли прекрасных лошадей и т. д. Наконец, нагулявшись вволю, удальцы направились к Немирову и, разделившись, разбрелись по селам, здесь они переженились и принялись преспокойно разводить хозяйство на добытые в степи средства. /378/
На порубежных полосах Украины, где народонаселение отчасти уцелело, или там, где оно стало медленно водворяться, мы встречаем те же симптомы брожения; так, в Киевском Полесьи крестьяне бегут в близлежащую степь, селятся, на более льготных условиях, на землях новых помещиков и, вместе с односельцами, нападают на села бывших своих владельцев, угоняют их скот, угрожают им разорением и смертью и, тем не менее, находят приют и защиту у новых помещиков. В новоосаженном местечке Паволочи управляющий пригласил на слободу, между прочими переселенцами, русских выходцев, старообрядцев: но поселенцы эти немедленно приняли участие в общем брожении края: они отправились на лодках вверх по Днепру и Припяти и ограбили несколько сел и дворов в Мозырском повете. На другой, южной, закраине степи жители новопоселенного местечка Тарговицы оказывали гостеприимство «подозрительным людям» ходили вместе с ними в степь для добычи и хранили награбленные вещи в казнохранилище своей приходской церкви. Наконец, во всем Побережьи, между Бугом и Днестром, разбойничали мелкие шайки степняков, состоявшие, впрочем, в связи с сельскими войтами, осадчими, начальниками надворных Козаков, иногда даже с владельцами заселявшихся имений в той местности.
Насколько существование таких отрядов составляло повседневное явление и насколько широки были их связи с лицами разных сословий оседлого населения, мы можем судить по универсалу, разосланному к жителям всего края в 1717 году вновь назначенным региментарем Украинской партии (т. е. военным начальником украинских воеводств) Яном Галецким. В универсале этом региментарь говорит следующее: «Милостивых панов моих, господ помещиков, всех вообще, усильно прошу немедленно извещать моего наместника, пана Ольшевского, о пребывании своевольных «куп гайдамацкой сволочи», где бы таковые ни находились, особенно же в воеводстве Брацлавском и части Киевского, то есть в Украине, вовсе их не охраняя; особенно же панов губернаторов (т. е. управляющих) и войтов "прошу обратить внимание на то, что они будут отвечать перед Речью Посполитою в случае, если обнаружится связь кого-либо из них с своевольными людьми».
В универсале этом в первый раз появляется термин, которым обозначилось новое явление, именно название гайдамаки, никогда раньше этого документа не встречавшееся нам ни в исторических записках, ни в актах. Название это сложилось в начале XVIII столетия для обозначения того движения, которое тогда появилось на смену козацких движений /379/ и отличительные черты которого мы указали выше. Мы полагаем, что применение этого слова к крестьянским движениям более раннего времени, подымавшимся как бы в подспорие козацким усилиям при Богдане Хмельницком 1 или Палие, составляет анахронизм.
Под гайдамаками разумелись первоначально только разбойничьи отряды, появившиеся в правобережной Украине в начале XVIII столетия, и название это стало применяться к крестьянским движениям только в половине этого столетия, когда около ядра, образованного гайдамаками-грабителями, мало-помалу сгруппировались беглые или недовольные крестьяне. Первый раз такой характер, с ясным преобладанием элементов борьбы народной и сословной, гайдамачество принимает только в 1734 году вследствие условий, которые мы подробнее укажем при передаче сведений о самом факте, насколько он уясняется из собранных документов; до того же времени не можем не признать в гайдамачестве преобладания инстинктов исключительно своекорыстных, подобно вышеуказанным фактам.
Но прежде чем приступить к рассказу о событиях 1734 года И последовавших за ним гайдамацких походов и крестьянских восстаний, необходимо остановиться на общей характеристике гайдамацкого движения, а также мер, принятых шляхетским обществом и правительством для противодействия ему. Характеристика такая необходима потому, что сами факты слишком мелки, редко достигают более Крупных размеров, рассыпаны на пространстве обширной территории и продолжаются почти полстолетия в виде спорадических частных попыток, следя за которыми, повествователь невольно должен погрузиться в подробности и упустить возможность представления общей связи между многочисленными однородными, хотя не лишенными разнообразных оттенков, фактами.
1 В сочинении г. Костомарова «Богдан Хмельницкий» «гайдамацкими загонами» названы отряды восставших в то время крестьян. Мы полагаем, что термин этот употреблен по аналогии с позднейшими историческими событиями, но сомневаемся в существовании его в источниках XVII столетия.
В этимологическом отношении слово гайдамак заимствовано из турецкого языка, где существует междометие гайде, по татарски хайда, означающее: прочь, пошел. Суффикс мак составляет в турецком языке окончание неопределенного наклонения; посредством приставки его к указанному междометию образуется глагольная форма гайдемак — гнать.
В турецком языке, в свою очередь, это слово заимствовано из арабского, в котором глагольный корень гада означает: смущать, беспокоить, приводить в движение. Таким образом, арабский глагол, принявший турецкую окраску, перешел в Южную Русь в значении существительного, но удержал свое основное значение, выражая человека, производящего смуту, беспокоящего, гонящего или гонимого. /380/
В характеристике гайдамачества мы постараемся указать: состав гайдамацких отрядов, их образ действия, связи, соединявшие гайдамаков с жителями края, в котором они действовали, местности, в которых организовались отряды и находили приют после совершения походов и, наконец, те меры, которыми польское правительство и общество старались противодействовать развитию гайдамачества.
Если обратим внимание на состав гайдамачества по происхождению лиц, поступавших в его отряды, то в числе их мы встретим представителей не только всевозможных народностей и сословий, населявших Юго-Западный край, но и лиц, явившихся из соседних областей, «особ заграничных», как нередко выражаются польские власти при их допросах, т. е. лиц родившихся или поселившихся вне пределов Речи Посполитой и отправлявшихся в гайдамачество по различным побуждениям. Главная масса контингента гайдамацких отрядов состояла из крестьян Юго-Западного края. После окончательного подавления козачества и передачи юго-западных областей Польше в 1714 году — крестьяне очутились в том положении, которого старались избежать упорной борьбой в течение двух столетий. Несмотря на льготы, предоставленные помещиками в заводимых ими слободах в степной Украине, для крестьян ясно было, что льготы эти представляют только срочные, временные послабления. Притом в тех местностях, которые не запустели во время последней борьбы: в Подолии, Волыни и Полесьи — льгот вовсе не существовало и крепостные отношения развивались в полной силе.
Раздражение крестьян было естественно и проявлялось постоянно и повсеместно 1, подготовляя обильный материал для гайдамачества.
1 В сочинении: «Гайдамаччина, историческая монография Д. Мордовцева. Санкт-Петербург, 1870», мы встретили весьма странную постановку вопроса о причинах возникновения гайдамачества. Г. Мордовцев полагает, что гайдамачество, беспокоившее польскую шляхту в течение всего XVIII столетия, было результатом дурного обращения с крестьянами и экономического гнета не польских, а малороссийских помещиков; он полагает, что крестьяне малороссийские, раздраженные поведением своих старшин и панов, мстили не им, а польским панам, которые вели себя по отношению к крестьянам весьма «гуманно», давали им значительные «экономические льготы», даже заботились о школьном образовании их детей и о снабжении их «фабричными изделиями и предметами роскоши, которые давала Польша» и т. д. (С. 40 — 44). За отсутствием ссылок в сочинении г. Мордовцева, мы не знаем на каких источниках основано его мнение о мнимом благоденствии крестьян и благодушии польских помещиков в XVIII столетии, но, тем не менее, мы считаем себя вправе утверждать, что положение г. Мордовцева неверно. В одном из предыдущих томов Архива Юго-Западной России (Ч. VI, т. II), по инвентарям имений и другим документам указано было на положение крестьян в Юго-Западном крае в XVIII ст. и на значение мнимых экономических льгот и мнимого благодушия помещиков; здесь мы при-/381/бавим несколько замечаний: как ни тяжелы были, по мнению г. Мордовцева, экономические условия быта крестьян в Малороссии, тем не менее до конца XVIII столетия крестьяне не были закрепощены, пользовались личной свободой и правом перехода с места на место, между тем как такого права не имели с половины XVI столетия крестьяне польской Украины; при свободе же перехода навряд ли крестьяне могли быть доведены до того безвыходного положения, которое должно было произвести гайдамачество. Затем, гайдамачество исключительно проявлялось в польской Украине, и никогда не обращалось на Малороссию; мы не припомним такого исторического факта, в котором реакция, вызванная в известной стране злоупотреблениями известного сословия, поражала бы не это сословие, а исключительно неповинных и благодушных жителей соседней страны; нельзя же французскую Jacquerie объяснять поведением немецких дворян или, наоборот, поводов немецкой крестьянской войны искать в образе действий французских дворян. Наконец, проверив фактически состав гайдамаческих отрядов по приложенным актам, невозможно не убедиться, что огромное большинство гайдамаков состоит из уроженцев польской Украины, что уроженцы Малороссии попадаются между ними довольно редко, и то по большей части не крестьяне, а лица свободных сословий: козаки, мещане, слобожане, что, следовательно, влияние малороссийских панов и старшин на своих крестьян в деле гайдамачества остается ни при чем.
Примеры этого раздражения, свидетельствующие о постоянной глухой вражде крестьян против помещиков, встречаются нам постоянно в актовых книгах, да и сами шляхтичи убеждены были твердо в существовании такого настроения в крестьянской среде. Они беспрестанно толкуют о «врожденной хлопской злости» (innata malitia), o склонности крестьян забывать «законы, как Божественные, так и государственные по отношению к помещикам», о необходимости строго наблюдать за ними и т. д. «Хлопы там бешенные, склонные ко всем дурным предприятиям», — говорит офицер Скульский, описывая свой поход на Украину. «Ледуховские, не обращая внимания на то, что подданные в Украине склонны ко всякому своевольству, не измышляют достаточных средств для их усмирения», — говорит шляхтич Трипольский в жалобе на своих соседей. «Подданные из местечка Норинска, поступая по негодному своему обычаю, исполненные гайдамацкой дерзости... и естественной ненависти и злорадства к католической вере», бесчинствуют против шляхтичей, — по словам жалобы дворянина Гулевича. Дворянин Николай Жураковский, оправдываясь в убиении крестьянина Рубана, утверждает, что главными виновниками этого события были: владелец Рубана, дворянин Былина, и его приказчик Бржостовский, которые вели себя слишком мягко в отношении к подведомственным им крестьянам и, таким образом, будто угрожали опасностью спокойствию целой страны. При этом Жураковский рисует следующими красками настроение крестьян в данной местности: «Подданые в этом крае, соседнем с Украиной... по /382/ природе (naturaliter) склонны ко всякого рода преступлениям, грабежам, убийствам и бунтам, и постоянно их выжидают... этому настроению нужно постоянно и серьезно противодействовать, ибо из искры может загореться огонь бунта, как с издавна бывало, который едва напряжением всех сил можно будет потушить. Во время нынешних смут крестьяне, вспоминая достойные плача поступки своих дедов, отважились (и пребывают поныне в этом ожесточении сердца) причинить гибель соседним областям и вновь пойти по гибельному пути своих предков». Из этих немногих примеров видно, что шляхтичи ясно сознавали положение свое относительно крестьян и, не рассчитывая на устранение причин, вызывавших это недружелюбное отношение, полагались исключительно на меры строгости со стороны владельцев для подавления бунта, готового вспыхнуть ежеминутно. Но меры эти зависели от личного характера владельца, не подчинялись никакому общему плану действий и оказывались недостаточными; потому по временам в разных концах Юго-Западного края вспыхивали фактические проявления крестьянского неудовольствия, то в виде единичных фактов, то, при благоприятных обстоятельствах, в виде более или менее обширно разраставшегося движения. При удобном случае крестьяне нападали на проезжавших дворян, били их и грабили, иногда врывались в дома соседних дворян и евреев, по временам составляли отряды и, пограбивши панские дворы или удовлетворив мести над помещиком, уходили за границу Речи Посполитой; бывали случаи, в которых целые села подымались, отправлялись в поход против дворян, даже вступали в стычки с отрядами коронного войска. В приведенных актах такие случаи встречаются нередко: так, мы уже указали факт ограбления сборщика земских податей Брацлавского воеводства крестьянами села Багриновец. В 1742 году судья гродский житомирский Михаил Щеневский, проезжая через село Новаки Овручского повета, потребовал для себя квартиры в крестьянской избе и уступки воза за дешевую цену, но крестьяне в этом селе «привыкли, — по выражению Щеневского, — к насилиям и беспорядкам» (они известны были своей строптивостью), «не раз уже нападали на шляхетские дворы и на проезжих шляхтичей»; и теперь они затеяли ссору со слугами Щеневского, окружили с дубинами и ружьями его поезд, избили его слуг и сына, и прекратили нападение только благодаря посредничеству местного священника, но, тем не менее, они окружили дом, в котором скрылся Щеневский, и остротами, угрозами, песнями и плясками смущали его до ночи, приговаривали: «ще нам ляхи не паны». В то же почти время крестьяне местечка Норинска, оскорбленные /383/ проезжавшим дворянином Гулевичем, обезоружили его, побили и ругались над ним непристойными словами, «которые душа содрогается повторить, — писал Гулевич, — они называли меня негодным ляхом, юхою собачей и покойную мать мою в недостойных выражениях упоминали». Крестьяне из Ружинской волости напали на мытницу (т. е. внутреннюю таможню), учрежденную князем Янушем Вишневецким на границе его имения, ограбили ее и нанесли опасные раны двум сборщикам: шляхтичу и еврею. В селе Волосове крестьяне условились бежать в Запорожье и предварительно, подговорив слугу, завладели казной своего помещика. Крестьяне из сел Белополя и Кашперовки, вместе с живущей в этих селах чиншевой шляхтой, составили значительный отряд, отправились в село Червоную, убили в нем помещика Фелицияна Третяка и ограбили его двор. Крестьяне из сел Таборова и Ярославки составили также вооруженный отряд, напали на двор помещика Бобровского, убили его брата и слугу, самого Бобровского сильно изувечили, ограбили да подожгли двор и сами бежали в Киев. Крестьяне села Быстрыка напали на село Свитынцы и, выдавая себя за гайдамаков, угнали табун лошадей дворян Цырин и т. д. Еще чаще встречаются факты, свидетельствующие об участии беглых крестьян в гайдамацких нападениях; беглые пристают к гайдамацким отрядам, увеличивают их силы, служат гайдамацкими провожатыми, иногда сами составляют целые отряды. Нет почти распроса пойманных гайдамаков, в котором не числились бы беглые крестьяне, в большинстве же отрядов они составляют преобладающую долю. Чем более подвигаемся к концу столетия, т. е. чем более заселяется местность, тем количество недовольных беглых крестьян возрастает среди гайдамацких скопищ, тем более присутствие их придает гайдамачеству ясный оттенок сословной борьбы. Среди беглых крестьян в гайдамацких отрядах мы встречаем и жителей местностей, ближайших к театру действий данного отряда, и крестьян, сбежавших из оддаленных местностей: из Волыни, Подолии, Овруцкого Полесья; попадаются крестьяне, как в первый раз примкнувшие к гайдамакам, так и такие, которые провели в бегах уже многие годы, побывали и в Запорожьи, и на слободах, и в службе у разных лиц, и не раз примыкали к гайдамакам; иные едва могут припомнить, как отдаленное воспоминание раннего детства, то время, когда они первый раз вместе с родителями сбежали из-под тяжелой панской руки.
Вообще, чем более развивается гайдамачество, тем более внимание крестьян на нем сосредотачивается; они охотно возлагают все надежды на эту единственную форму протес-/384/та против враждебного им общественного положения, сосредотачивают на ней все свои симпатии. Оседлые, даже зажиточные, крестьяне, при каждой сильно выдающейся несправедливости и своеволии пана, немедленно вспоминают гайдамаков, как единственную угрозу против гнетущей их силы 1. Это настроение крестьян постепенно возрастало и достаточно было малейшего повода для того, чтобы крестьянин, занятый, по-видимому, исключительно хозяйственными заботами, бросил последние и примкнул к гайдамацкому отряду при первом его появлении. Вот, например, рассказ, заимствованный из показаний одного из подсудимых, ясно рисующий отношения крестьян к гайдамакам: в селе Борках, в Чигиринском старостве, поселился перебежавший туда крестьянин Супрун Кияшко; вероятно, наскучив бродячей жизнью, ее невзгодами и опасностями, он решился остаться на месте и заняться хозяйством. В течение 18 лет оставался он верен принятому решению, как ни трудно было экономическое его положение, он жил на месте, занимаясь исключительно земледелием; но к концу этого времени; возмужали сыновья Супруна и оказалось, что молодым людям труднее было переносить свое положение, чем изнуренному опытом скитальческой жизни старику; сначала старший сын оставил родительский дом, вероятно с ведома отца, знавшего о его дальнейшей судьбе, и ушел в Запорожье, где поступил на службу к сечевому полковнику Ґалаґану: младший, скрепя сердце, решился остаться для помощи отцу в хозяйстве. Между тем, решение его подверглось сильному искушению; весной 1734 года в пасеку Супруна явились нежданно гости: 12 человек гайдамаков, снарядившихся в поход и нуждавшихся в проводнике; они сразу обратились к отцу с предложением: «Послушай, старик: или пусти с нами сына погулять, или сам проводи нас». Хозяин попытался, было отклонить предложение, но сын прервал его словами: «Ты мене не удержиш батьку, я з ними пиду!» Отец подумал и, полагаясь более на свою опытность и изворотливость, сам отправился в поход; к ним пристали и другие крестьяне из того же села, «все же село Борки знало о нашем походе», — говорил подсудимый.
1 Факты, подтверждающие такое настроение крестьян, мы встречаем не только в Украине, но и в местностях таких, куда гайдамачество проникало довольно редко; так, в западной Волыни, в селе Шепле, в окрестности Олыки, произошел следующий случай: помещик, по неизвестной причине, приказал арестовать сына приходского священника; слуги его. ворвались ночью в церковный дом и произвели обыск. Испуганный священник ударил в набат, собрались крестьяне, и один из них обратился к помещичьим слугам с угрозами: «ступайте домой пока целы, — сказал он, — берегитесь, чтобы панскому двору не случилось беды»./385/
Рассказанный факт составляет далеко не единичное явление. При малейшем почине с чьей-нибудь стороны, крестьяне Юго-Западной Руси готовы были всегда примкнуть к гайдамакам: так, например, в 1734 году несколько человек запорожцев появляются в местечке Жаботине и немедленно все местные крестьяне пристают к ним, берут приступом замок, предают смерти губернатора и грабят его имущество. Так, встреченные на дороге гайдамацким отрядом проезжие крестьяне сворачивают с пути и добровольно пристают к ним, похваляясь, что они уже неоднократно участвовали в походах. Иногда в село является один только ватажок (т. е. предводитель) будущего отряда и немедленно из крестьян составляется ватага, достаточная для того, чтобы ограбить ближайшие шляхетские дворы и перебить их владельцев. Иногда гайдамацкий отряд составляется из крестьян, отправившихся для торгового промысла и бросивших последний для того, чтобы примкнуть к запорожцам, собиравшимся «в польскую область для разбою». Нередко, наконец, крестьяне идут на грабеж, руководимые местными шляхтичами или лицами других сословий, рассчитывавшими с выгодою для себя воспользоваться смутным состоянием края и напряженным настроением крепостного сословия.
Среди такого общего настроения крестьян очевидно, что главные силы гайдамачества должны были пополняться в этом сословии: наряду, впрочем, с крестьянами попадаются жители и других сословий края, хотя, конечно, в гораздо меньшем количестве, как по причине относительной малочисленности этих сословий, так и потому, что общественное положение их членов было менее безвыходно, давало более возможности рассчитывать на мирную, более или менее обеспеченную жизнь. Так, по временам в числе гайдамаков встречаются мещане и мастеровые. Из приведенных актов не всегда можно указать причины, побудившие мещан присоединиться к гайдамакам; во всяком случае мы, кажется, не ошибемся, предполагая, что общий упадок в городах торговой и промышленной деятельности, стеснительные цеховые правила и полное преобладание в городах евреев должны были вызывать участие мещан в общем брожении. В одном из приведенных актов мы встречаем указание на то, что мещанин, арестованный в гайдамацком отряде, попал в него, избегая ареста, которому подверг его еврей из-за денежного иска.
Гораздо чаще встречаем мы шляхтичей в числе участников гайдамацких походов — в них принимают участие и чиншовые шляхтичи, и бездомные, и мелкопоместные дворяне, и управители имений, и даже помещики. Конечно, по отноше-/386/нию к шляхтичам побудительные причины лежали не в юридическом положении дворянского сословия, а в отсутствии в нем нравственных принципов, с одной стороны, и с другой, в том анархическом положении государства, которое давало им возможность легкой поживы и в значительной доле обеспечивало безнаказанность. Чаще всего поступают в гайдамаки служилые шляхтичи, долго слонявшиеся по панским дворам в качестве слуг и соскучившиеся в придворной праздности или покончившие расчеты с последним паном крупной кражей. Характеристическая черта участия их в гайдамачестве состоит в том, что лица эти, поступая в гайдамаки, стараются сохранить свое родовое достоинство и являются весьма часто в сопровождении слуг, которых называют своими пахолками, кучерами, челядинцами и т. п. — словно записываются в компут какой-нибудь панцырной хоругви. Иногда дворяне составляют самостоятельные шляхетские отряды грабителей, иногда просто остаются жить в своих домах, но от времени до времени, в виде подспория к своему хозяйству, выезжают ночью на дорогу поживиться сверхсметным доходом на счет проезжих. К такого рода проделкам прибегали иногда и более зажиточные люди, но в таком случае предприятие принимало более крупные размеры; так, в 1733 году поступила жалоба на дворянина Жураковского о том, что он, пользуясь переходом русских и козацких войск через Подолие, составил значительный отряд, навербовав в него жителей имений Шаргорода, Лучинец и Яруги, и, выдавая свое сборище за отряд козацкого войска, стал разорять окрестные села, дворы и имения, отганял табуны соседей, грабил даже костелы и убивал других дворян в случае сопротивления.
В 1751 году встречаем рассказ о том, что помещики Юхновские, переодевшись гайдамаками, и выкрасив лица сажей, напали с толпой слуг на имение соседа своего, Рудницкого, изувечили его крестьян и ограбили двор. В 1750 году приор доминиканского Бышевского монастыря Фома Клюковский напал с отрядом своих надворных Козаков на имение дворян Ленкевичей — Новоселки — и ограбил в нем шинок, выдавая свой отряд за гайдамаков и подражая их приемам при нападении.
Затем, в числе гайдамаков мы встречаем представителей и других категорий населения Юго-Западного края: иногда попадаются, в редких, впрочем, случаях, церковные причетники и сыновья священников, затем, всевозможные выходцы, поселившиеся в колонизуемой стране; между последними особенно часто встречаются так называемые «волохи» и «филиповцы». Волохи были молдавские выходцы, частью пе-/387/реселившиеся в качестве хлебопашцев в новооткрытые подольские и украинские слободы, частью вызванные на льготных условиях самим правительством и шляхтой, с целью организовать из них милицию против гайдамаков. Как в том, так и в другом случае молдаване весьма быстро сживались с местным крестьянским народонаселением, к которому были гораздо ближе и по образу жизни и по вероисповеданию, чем к шляхтичам; они роднились с крестьянами, разделяли крестьянские интересы и симпатии и, таким образом, стали примыкать к гайдамачеству. Филиповцы, т. е. великорусские раскольники, выселившиеся также на слободы, стояли к народонаселению несколько в других отношениях; они разместились в отдельных слободах, руководимые исключительностью религиозных толков, они не роднились с крестьянами и не примыкали к общему движению крестьянской массы, но, очутившись среди страны, погруженной в анархию, они не стеснялись поживиться при случае, среди общей сумятицы. Мы не встречаем раскольников в числе членов гайдамацких отрядов, они действуют всегда одни, на свою руку, причем иногда ограничиваются отдельными, единичными фактами грабежа, иногда же предпринимают довольно отдаленные и продолжительные походы. Наконец, среди гайдамаков мы встречаем довольно часто «выхрестов», т. е. крещеных евреев, которые, конечно, смотрят на гайдамачество исключительно как на прибыльное занятие.
Но, сверх вышеприведенных элементов, входивших в состав гайдамачества, последнее получало еще значительный запас сил, приходивших к нему из-за границы Речи Посполитой. Польская Украина с восточной и южной стороны примыкала к русским областям, заселенным народом, тождественным во всех отношениях с ее собственным народонаселением.
В Малороссии, лежавшей на левой стороне Днепра, в округе, приписанном к Киеву, на правой стороне этой реки и особенно в Запорожских степях, простиравшихся на юг от Тясьмина и Синюхи, гайдамачество находило сочувствие, и деятельную поддержку. Жители этих областей руководились, конечно, другими побуждениями, чем недовольные закрепощением, волновавшиеся крестьяне Юго-Западного края, и примыкавшие к последним разнородные элементы, чуявшие в гайдамачестве грабеж и поживу: свободные и обеспеченные в экономическом отношении, левобережные козаки, киевские мещане, Новослободские поселенцы и особенно запорожцы принимают участие в гайдамачестве, очевидно, не из побуждений личного интереса; они сознают свою солидарность с народонаселением страны, в которой /388/ развивается гайдамачество, и примыкают к нему на основании убеждений общественных, народных и религиозных, выработанных историей страны и сохранившихся в виде унаследованного предания старой козацкой борьбы. Захват правобережной Украины поляками, господство в ней шляхетского сословия, деятельное водворение унии — являются в глазах освободившихся жителей Малороссии и Запорожья исторической несправедливостью, отрицанием заветной мысли козацкой борьбы; противодействие ляхам есть, по их мнению, естественная традиционная обязанность, которой они не могут не подчиниться и не примкнуть к той новой форме протеста, которая стала развиваться после падения козачества. С течением времени усиливается их участие в гайдамачестве и, вместе с тем, само движение принимает характер все более и более народной борьбы, отстраняя на задний план элементы грабежа и разбоя. Существование такого отношения Запорожья и народонаселения Малороссии к гайдамачеству мы укажем подробнее при рассмотрении влияния Коша и киевских монастырей на ход гайдамацкого движения. Теперь заметим только общие причины присутствия в гайдамацких отрядах свободных жителей русской Украины и Запорожья.
Рассматривая их участие в движении, мы можем сразу заметить, что участие это далеко не равномерно. Жители левобережных полков и сотен, мещане киевские и других малороссийских городов, несмотря на общее сочувствие к гайдамачеству, сами отправляются редко в походы: они готовы дать у себя приют гайдамакам, снабдить их необходимым, снарядить в поход, но лично они слишком заняты своими гражданскими и экономическими интересами для того, чтобы, оставив их, подвергаться опасностям рискованного предприятия; в розыскных делах о гайдамаках мы потому встречаем очень часто сведения о том, что отряды организовались в Малороссии и особенно в киевской территории, или укрывались в этих областях, но весьма редко встречаем жителей малороссийских полков и сотен в числе пойманных гайдамаков 1.
1 Факт этот наглядно противоречит взгляду на причины происхождения гайдамачества, высказанному в книге г. Мордовцева, о котором мы выше упомянули. Следы личного участия жителей Малороссии в гайдамацких набегах мы нашли только в 4 актах.
Совершенно иначе относились к движению запорожцы: они никогда не признавали возможности окончательной уступки Юго-Западного края Польше и считали своей обязанностью на деле протестовать против совершившегося факта; лишь только возвратились они из своего изгнания в Алешки и возобновили в 1734 г. Сечь в бывших своих угоди-/389/ях — они немедленно приняли живое участие в возгоревщемся народном брожении. Год спустя, в 1735 г., мы встречаем уже первых запорожцев в рядах гайдамаков.
Затем количество их все более и более усиливается и около 1750 года все гайдамацкое движение сосредоточивается около запорожцев. Последние не только постоянно встречаются в составе гайдамацких отрядов, но являются главными их руководителями: как люди более опытные в военном деле, особенно в партизанской войне, они обдумывают походы, указывают приемы, предводительствуют отрядами и, наконец, устраивают в северной полосе своих степей: в гардах, пасеках, и зимовниках сборные пункты для беглых крестьян и постоянное место организации и вербовки гайдамацких отрядов. Ни предписания русских властей, ни энергические меры, предпринимавшиеся по временам запорожской старшиной, не могут остановить стремления запорожцев в польскую Украину. Стремление это естественно возрастало, поддерживаемое как преданиями козацкой старины, хранителем которых было Запорожье, так и постоянным приливом новых братчиков, записывавшихся в курени. Контингент, которым пополнялось Запорожье, состоял или из беглых крестьян волновавшейся Украины, или из охотников, приходивших из Малороссии в надежде на военную деятельность, козацкую славу и участие в военных подвигах Запорожской общины. Таким образом, Запорожье, пополняясь самыми энергическими и предприимчивыми лицами как польской, так и русской Украин, представляя собой самый чистый образец старого козацкого идеала, естественно должно было принять деятельное участие в попытках к осуществлению его на более обширной территории, не могло уклониться от борьбы с исконными противниками этого идеала. Не удивительно потому, что запорожцы появляются все чаще среди гайдамаков и, наконец, становятся необходимым, руководящим элементом гайдамачества. По мере их появления реже становятся чисто крестьянские вспышки и уступают далеко на второй план разбойнические предприятия: гайдамачество приобретает вид постоянной, организованной войны против шляхетства и, несмотря на все принятые против него меры, постоянно крепнет, усиливается и разростается. Беглые крестьяне не составляют уже самостоятельных отрядов; они большей частью бегут прежде в Запорожье, записываются в курени и появляются в отрядах уже в качестве запорожцев; потому в числе пойманных гайдамаков запорожцы появляются все в большем и большем количестве.
Желая помешать вмешательству запорожцев во внутренние дела Речи Посполитой и, вместе с тем, укрепить границы /390/ посредством военных поселений, русское правительство в период времени с 1743 по 1755 отделило запорожские степи от польской Украины цепью крепостей, тянувшихся от Днепра до Буга, и на порубежной тесьме старалось водворить оседлое население, под именем Ново-Сербии и Новослободских поселений; скитавшимся по этим степям выходцам объявлено было, что они могут селиться на свободных землях и поступать в новоорганизуемую пограничную милицию. Действительно, поселения эти образовались, но на ход гайдамачества возникновение их не имело ожидаемого влияния. Гайдамаки продолжали находить приют в этой стране среди редких поселений, и уже с 1751 года в числе их мы начинаем встречать жителей только что возникших Новослободских сотен: Цыбулева, Уховки, Крылова и т. д.
Таким образом, рассматривая состав гайдамацких отрядов по происхождению, мы видим, что главную массу их составляли крестьяне Юго-Западного края и сословия, примыкавшие к крестьянам более или менее близко: мещане, волохи и т. п.; значительный контингент и вместе военное и политическое руководство доставляли запорожцы, наконец, к гайдамачеству приставали лица, не заинтересованные по принципу в борьбе и искавшие только поживы: среди этой категории гайдамаков, составлявших, впрочем, весьма слабое меньшинство, самую многочисленную группу представляют шляхтичи.
При указанном выше отношении массы народонаселения Южнорусского края к гайдамачеству, сочувствие первой не ограничивалось исключительно личным участием жителей этого края в гайдамацких походах; помощь, гораздо более существенная, оказывалась их отрядам посредством сочувствия, встречавшего гайдамаков в большинстве случаев среди опасных странствований, предпринимаемых ими в крае. Не только отдельные личности из числа крестьян, мещан и т. д. состояли в связи с гайдамаками, но нередко целые села обвинялись в том, что знали о присутствии гайдамаков, и не только не доносили о них ни в панский двор, ни в уряд, но, напротив того, старались оказать им возможное содействие. Власти до того убеждены были как в существовании подобных связей, так и в том, что гайдамаки пользуются повсеместно поддержкой со стороны жителей сел и местечек, что нередко издавали универсалы с целью прекратить угрозами такого рода сношения. Так, в 1737 году начальник «Украинской партии» разослал универсал во все города, местечка и села украинских воеводств, в котором угрожал смертью и разорением жителям населенных мест, если они, при появлении гайдамаков, не будут употреблять всех усилий для их /391/ истребления и поимки. Но подобные угрозы оставались недействительными и неисполнимость их была слишком очевидна. Потому крестьяне продолжали свой образ действия: находящийся в пути отряд гайдамаков обращался в первое встречное село за съестными припасами, и никогда не встречал отказа; крестьяне, мещане, пасечники и т. д. снабжали их хлебом, борошном, пшеном, сушеной рыбой и т. п.; иногда сам войт сельский обходил хаты поселян и собирал провизию для гайдамаков; иногда крестьяне высылали в лес навстречу им съестные припасы, по временам гайдамаки являлись целым отрядом в село и крестьяне ставили им обильное угощение. Кроме того, связи с крестьянами были полезны гайдамакам и в другом отношении: они получали этим путем предостережения об угрожавших им опасностях и о движении польского войска, а также указания о степени зажиточности панов, о их нраве и средствах защиты. Множество подобного рода фактов рассеяно в актовых свидетельствах: то раненный вождь гайдамаков предостережен крестьянами о приближении польского отряда и спасается с их помощью; то, в другом случае, целый отряд укрывается, в густо населенной местности, в камыше, окружающем село, и, благодаря сведениям, получаемым от крестьян, ускользает благополучно от погони; то проводники из крестьян указывают гайдамакам панов «вельми злых» и облегчают им нападение на дворы и т. д. Весьма часто отряд гайдамацкий странствовал по совершенно неизвестной ему местности в продолжение целых месяцев и недель, и успевал, благодаря проводникам из местных крестьян, не только двигаться по желанному направлению и ускользать от военных команд, но и заставать врасплох панские дворы и польские отряды и успешно нападать на них; иногда крестьяне уходили сами в степь навстречу гайдамакам, определяли их предводителям район знакомой себе местности и брались в ее пределах служить проводниками. Мы встречаем много актов, свидетельствующих как о подобного рода действиях со стороны крестьян, так и о пытках и казнях, которым подвергались лица, предлагавшие гайдамакам подобного рода услуги. Опираясь на сочувствие народонаселения, гайдамаки, в случае неудачи и погрома, немедленно рассеивались и исчезали бесследно на глазах преследующей их команды; «гайдамаки исчезают так быстро, что наши отряды не могут найти их следа, словно в землю уходят», — доносил один из польских офицеров, только в редких случаях удавалось открыть их пристанище или следы их бегства, и в этих случаях ясно было участие оседлых жителей в их исчезновении; то оказывалось, что они на пути ночевали в том или другом селе; то они скрывались в лесных /392/ пасеках и хуторах, то находили их изморенных лошадей ів крестьянской усадьбе, то в мещанском хуторе появлялись внезапно, будто вновь нанятые, парубки, которые при расследовании оказывались беглыми гайдамаками. Нередко сами помещики и их приказчики принимали заведомо гайдамаков в свои слободы и, под защитой помещичьей власти, оставляли их на жительство в своих селах. Часто степные удальцы, пространствовав все лето на гайдамацком промысле, зиму проводили у родственников или знакомых по селам, заведомо собираясь весной опять откочевать в степь. После удачного похода, прежде чем разойтись, гайдамаки останавливались в попавшемся на пути селе или хуторе, делили добычу и, нередко, укрывали ее у местных крестьян. В случае поимки не раз неведомые пособники облегчали пленникам бегство из тюрьмы.
Сочувствие жителей, таким образом, облегчало действия гайдамаков и делало даже малочисленные их отряды грозными для шляхтичей и неуловимыми для тех ничтожных военных команд, которыми могла располагать Речь Посполитая в пределах Украины. Но для того чтобы появляться в виде действующего отряда, гайдамаки нуждались в безопасном убежище, где бы они могли собираться, выжидать достаточного количества охотников и организоваться для будущего похода; этого, конечно, они не могли делать на глазах у дворян, в населенных селах польской Украины, и потому они выбирали сборные пункты, до начала походов, за пределами Речи Посполитой. Обыкновенно весной и в течение лета гайдамацкие отряды появлялись из-за границы: из Киевского округа, Малороссии и из запорожских степей. Реже всего мы встречаем сведения о появлении гайдамаков с левого берега Днепра: в густо населенной местности, среди оседлого, земледельческого населения и ввиду мер, принятых как начальниками русских форпостов, тянувшихся вдоль Днепра, так и полковой старшиной левобережных полков, гайдамаки не находили удобств, необходимых для свободной организации своих летучих отрядов. Потому среди многочисленных актовых свидетельств мы встречаем только четыре раза указания на то, что гайдамаки появлялись в польскую Украину из-за Днепра, и в этом числе два раза они попали в Малороссию случайно, укрываясь от погони польского войска; из двух других случаев, где можно предполагать, что отряд гайдамацкий составился в Малороссии, в одном мы имеем указания на то, что полковая старшина принимала деятельные меры противодействия. Так, в 1750 году в Переяславском полку составился гайдамацкий отряд, и, с ведома русского офицера, командовавшего на одном из /393/ форпостов, переправился в Каневское староство; но на обратном пути, на одном из днепровских островов, весь отряд был арестован по приказанию переяславского полковника Сулимы, добыча у него была отнята, сами же гайдамаки препровождены в Переяславль и отданы под суд полковой старшины.
Гораздо чаще мы встречаем данные, свидетельствующие о том, что Киев и прилегающий к этому городу округ на правой стороне Днепра, служили местом организации гайдамацких отрядов, а также убежищем для них после удачно совершенного похода. В самом городе мещане встречали гайдамаков с полным сочувствием, помещали их в домах своих, снабжали на свой счет хлебом, оружием, деньгами, иногда даже сами принимали участие в походах 1; после совершения похода они укрывали добычу, помогали в ее распродаже, принимали часть ее в подарок и т. д. Заодно с мещанами действовали часто в таком же направлении и другие городские обыватели: церковные причетники, мелкие чиновники различных управлений и даже солдаты русского гарнизона. Хотя русские власти и старались весьма настойчиво о прекращении подобного рода связей, но, при всеобщем сочувствии к гайдамакам городского населения, пресечь их было невозможно; притом в юридическом отношении гайдамаки были в Киеве гарантированы широким самосудом, которым пользовался местный магистрат в силу привилегии на магдебургское право; арестованные военной властью подозрительные люди препровождались на суд магистрата, в городскую тюрьму; но магистрат почти всегда находил обвинение подсудимых недоказанным, и освобождал их из-под ареста или выдавал мещанам на поруки; иногда дело в магистрате затягивалось весьма долго, между тем арестанты находили возможность бежать из плохо охраняемой городской тюрьмы; только в редких случаях, при особенной настойчивости русских властей, подсудимые приговаривались к известному наказанию и с мещан взыскивалась переданная или проданная им добыча. Жители подгородных слобод, подсудных магистрату (особенно Преварки), нередко обвинялись не только в укрывательстве гайдамаков, но и в участии в их походах; но магистрат или вовсе не вчинал исков по жалобам, поступавшим от пострадавших шляхтичей, или вел эти дела крайне вяло и уклончиво.
1 Так, в 1747 году один из гайдамаков, пойманных после ограбления его отрядом м. Чернобыля, показал, что отряд этот составился в Киеве на Подоле, где сборным местом служил дом мещанина Афанасия Цирульника, который снабдил гайдамаков на свой счет хлебом, деньгами и оружием; в том же году другой отряд составился в Печерской части города, в доме какого-то кузнеца, снабдившего всех участников похода копьями собственного изделия и т. п. /394/
Кроме мещанского населения в Киеве, гайдамаки находили сочувствие и еще более существенную поддержку среди братии многочисленных киевских монастырей; иноки, конечно, в гайдамацких походах видели цели более возвышенные, чем грабеж или даже простую партизанскую войну с соседним государством; в Киев, как в центр религиозной жизни края, стекались повседневно жалобы насильно обращаемых в унию православных жителей Юго-Западного края; туда приезжали под защиту митрополита изгнанные из приходов униатами, лишенные крова и имущества, часто жестоко оскорбленные или изувеченные сельские священники; весной являлись на поклонение киевским святыням, несмотря на запрет шляхтичей и помимо польских военных кордонов, многочисленные толпы богомольцев из Юго-Западного края, приводившие иноков в ужас рассказами о страданиях, претерпеваемых ими на родине из-за преданности православию. Конечно, среди киевского духовенства должны были сильно развиться: чувство оскорбленной религиозной совести и желание помочь единоверцам и поддержать их всевозможными средствами. Между тем как митрополит, высшее духовенство и вообще все более просвещенные члены этого сословия прилагали все старания для облегчения участи православных жителей польской Украины, действуя исключительно путем представления жалоб русским властям и хлопотами о покровительстве для единоверцев со стороны русского правительства, в то же время более нетерпеливые, менее образованные, часто сами вышедшие из среды крестьян юго-западных областей, монахи смотрели на гайдамацкое движение как на средство более верное и скорое для достижения той же цели. В глазах их каждый гайдамацкий отряд, отправлявшийся за рубеж Речи Посполитой, шел восстановлять правое дело, наказывать святотатское оскорбление церкви, жертвовал собой за попранные религиозные права своих единоверцев и сограждан; вследствие такого взгляда, мы встречаем многочисленные факты содействия организации гайдамацких отрядов со стороны монахов всех киевских монастырей; важное удобство в этом отношении представляло то обстоятельство, что монастыри владели обширными поземельными поместьями в Киевском округе: села, хутора, леса и пасеки, принадлежавшие монастырям, составляли более 2/3 этой территории; обыкновенно надзор над каждым селом или отдельным угодьем монастырь доверял одному из братии в качестве управителя или, как тогда называли, городничего; в этих поместьях, удаленных от города и, следовательно, от ближайшего надзора властей, как светских, так и духовных, гайдамаки находили временное безопасное и при-%395вольное пристанище. Весной, когда толпы богомольцев появлялись в Киев, из них выделялся многочисленный контингент лиц, решившихся примкнуть к гайдамачеству; в числе их были не одни крестьяне Юго-Западного края; к тому времени спешили в Киев и запорожские ватажки, и предводители гайдамаков, уже не раз водившие отряды за польский рубеж; лица эти старались причислиться к одному из киевских монастырей, то в качестве послушников, то в качестве слуг и работников; чаще всего они отправлялись в монастырские угодья в качестве лесничих, шинкарей, ремесленников, рыболовов или просто поденщиков, для исполнения полевых работ; здесь они старались разузнать нрав монастырского управителя, иногда переменяли несколько раз место жительства, и, наконец, встретив сочувствующее им лицо, немедленно приступали к составлению отряда для похода за польскую границу. В актах мы встречаем гайдамацкие отряды, организующиеся разновременно на землях всех киевских монастырей: и во владениях Киево-Печерской лавры в Василькове и прилегавших к нему селах, и в пасеках, и в хуторах монастырей: Киево-Софийского, Михайловского, Кирилловского, Межигорского, Пустынно-Николаевского, Братского, Выдубицкого и Иорданского. В подтверждение сказанного мы можем привести многочисленные акты; укажем, для примера, только несколько фактов, взятых из числа их наудачу: в 1747 году разбитая партия гайдамаков перебежала у Белгородки в русские владения, здесь она подверглась преследованию русской пограничной стражи, которая арестовала несколько человек, но товарищи их спаслись тем, что прибежали в село Плесецкое, принадлежавшее Киево-Братскому монастырю, и местный городничий выдал им паспорта, благодаря которым они ускользнули от ареста; остальные гайдамаки из того же отряда укрылись, вместе с добычей, в монастырских хуторах, рассеянных у берегов реки Лыбеди. В 1750 году, в подробном описании похождений гайдамацкого ватажка Ивана Подоляки, мы встречаем сведения о том, что монахи Киево-Софийского и Михайловского монастырей оказывали ему постоянно покровительство; один из них, отец Дамиян, управлявший пасекой Михайловского монастыря за Лыбедью, не только приютил Подоляку, но дозволил ему набрать целый отряд, на свой счет снабдил на дорогу хлебом, оружием, порохом и свинцом и, при выходе, благословил гайдамаков образом. Отряд этот действительно проявляет, в течение своих похождений, особенное религиозное настроение: гайдамаки то передают чрез встречных крестьян часть добычи в пользу сельских церквей, то наказывают встреченного в лесу раскольника за несоблюдение церковного праздника, то направляют по преимуществу нападения на /396/ униатских священников, и, в том числе с большим для себя риском, разоряют одного из самых энергических ревнителей унии, официала униатской Радомышльской митрополии, Примовича. Возвратившись из похода, они опять пользуются покровительством о. Дамияна, которому вручают в подарок церковные облачения униатского официала. В 1762 году управляющий лесами и хутором Киево-Братского монастыря, чернец Гедеон, передерживал в монастырской усадьбе гайдамаков всю зиму, затем весной дозволил им собраться в числе около 40 человек, укрывал их в леднике, снабжал хлебом и оружием и несколько раз отправлял в поход.
Несмотря однако на указанные обстоятельства, в Киевском округе могли организоваться только незначительные гайдамацкие отряды; для того, чтобы иметь возможность собрать более крупную партию и правильно сформировать ее нужно было выбирать местность менее заселенную, более привольную и удаленную от центров управления; такую местность гайдамаки нашли в незаселенных или заселенных весьма слабо степях, составлявших запорожские угодья. Степи эти тянулись по границе Речи Посполитой, широкой полосой, от устья Тясьмина в Днепр у Крылова, до устья Синюхи в Буг у Богополя; с западной стороны к ним примыкали еще более пустынные степи, принадлежавшие татарам и простиравшиеся до устья Ягорлыка в Днестр. Пограничную черту, на всем пространстве от Днепра до Днестра, составляли второстепенные притоки названных трех больших рек: Тясьмин, Высь, Синюха, Кодыма и Ягорлык, не представлявшие ни малейшего препятствия для переправы вброд летучим гайдамацким отрядам; на польской, северной стороне границы тянулась, параллельно последней, более или менее удаляясь от нее, длинная полоса лесов: Черный лес у Тясьмина, далее к западу лес Кучманский, и другой Черный, доходивший до берегов Буга; переправившись через границу, гайдамацкий отряд скрывался в этих лесах и польские милиции, в случае если даже узнавали о переходе отряда через границу, не могли угадать, в какой именно точке ожидать его по другую сторону лесной полосы; при недостаточном числе состава польских военных команд, начальники последних считали эту задачу неисполнимой: «между Уманем и Лебедином нет никакой возможности оберегать страну», — доносил гетману один из региментарей Украинской партии польского войска. Но кроме таких удобных географических условий, запорожские степи и по многим другим причинам составляли излюбленное место организации гайдамацких отрядов. Степи эти сыздавна служили убежищем для беглых крестьян; кроме оседлого и записанного в войсковой реестр — Запорожского «товариства», кроме поселений, учреждаемых с поло-/397/вины XVIII столетия в северной полосе степей русским правительством, в Запорожских землях всегда существовало значительное количество бродячего, неоседлого, жившего со дня на день населения; люди эти находили временный заработок, нанимаясь то в качестве рыболовов на богатые рыбные промыслы, устроенные запорожцами и турками вдоль больших рек и морского берега, то в качестве пастухов и пчеловодов в запорожских хуторах и зимовниках, то они поступали в качестве прислуги к запорожским товарищам, то в качестве перевозчиков на войсковые гарды и перевозы. Довольно было кликнуть клич любому отважному братчику, задумавшему «поход на ляхив», чтобы собрать по рекам и зимовникам значительную ватагу бездомного люда, рассчитывавшего после похода найти опять безопасное пристанище и прежние средства для существования в обширных степях Новороссии. Притом, отряды гайдамацкие организовались здесь привольно, не торопясь; ни настойчивые распоряжения русских властей (из которых ближайшей был киевский генерал-губернатор), ни энергические старания понуждаемой ими запорожской старшины не могли достичь удальцов, укрывавшихся в необозримой степи, и поддерживаемых сочувствием рядового запорожского товарищества. Неудивительно, потому, что гайдамацкие отряды чаще всего формировались в указанной местности; отсюда они появлялись в виде более многочисленных скопищ, достигавших цифры нескольких сот, иногда тысячи и более человек, здесь они принимали вид более стройный: они состояли под начальством ватажков-запорожцев, опытных в военном деле, были снабжены относительно хорошим вооружением и лошадьми, угнанными по большей части из пограничных татарских табунов, иногда принимали даже стройный вид войска, запасаясь знаменами и пушками. Во всех актовых свидетельствах, передающих подробности более крупных гайдамацких вторжений, мы встречаем указания на то, что гайдамаки появились из южных степей и что отряды их формировались в Запорожье, так как дознания обнаруживают: то место перехода их через границу, то место их отступления, то, иногда, сборный пункт их в степи. Стычки с польскими отрядами, нападения на укрепленные панские замки, городки и местечка встречаются чаще всего и прежде всего в области, тянувшейся вдоль запорожской границы. Все рапорты польских офицеров о появлении более крупных гайдамацких отрядов указывают на. берега Тясьмина, Синюхи и Выси и называют исходными точками их походов: Крылов, Крюков, Ирклею, Лебедин, Ингуль, Калниболото, Тарговицу, Запорожский Гард, Саврань и, наконец, Татарскую степь./398/
Если обратимся к характеристике приемов действия гайдамаков, то заметим, что первая забота каждого формировавшегося отряда состояла в том, чтобы запастись необходимым для похода количеством лошадей и оружия; небольшие отряды, собиравшиеся в Малороссии и Киевщине, добывали эти предметы, как было указано, благодаря помощи местных жителей; но в другое положение поставлены были те отряды, которые составлялись в степях, особенно если число их участников достигало довольно крупной цифры; недостаток лошадей, оружия и пороху часто заставлял откладывать походы на довольно продолжительное время или прибегать к разного рода предварительным мерам для того, чтобы добыть эти предметы; когда оказывалось, что лошадей и оружия, припасенных сбежавшейся вольницей, было недостаточно для всего отряда, то ватажок делал распоряжения, имевшие целью ускорение вооружения: отдельные партии гайдамаков расходились во все стороны добывать нужные военные припасы: одни отправлялись к ногайским кочевьям и, выждав удобную минуту, угоняли лошадей из их табунов, другие захватывали панские стада, пасшиеся на лугах у пограничных рек; были и такие смельчаки, которые проходили через границу и, расхаживая среди панских имений, искали удобного случая для того, чтобы овладеть встречным панским табуном. Иногда лошади и оружие приобретались еще более рискованным образом: несколько, почти безоружных, гайдамаков подкрадывались к границе и, пользуясь беспечностью польских войск, старались захватить врасплох отдельных солдат или офицеров, иногда даже целые отряды, и овладеть их лошадьми и вооружением. Мы встречаем в актах несколько свидетельств о том, что подобные попытки увенчались полным успехом 1.
1 В последнем случае интересно то обстоятельство, что ротмистр Цедзинский, из отряда которого гайдамаки угнали 40 лошадей, подает на них жалобу в гродский суд.
Впрочем, несмотря на все подобного рода уловки, часто гайдамакам не удавалось вооружиться вполне; тогда они отправлялись в поход, рассчитывая дополнить недостающее после первых нападений на шляхетские дворы или замки. Так, в 1738 г. мы встречаем известие об одном отряде, который, пробравшись уже довольно далеко от границы вглубь Брацлавского воеводства, еще не успел набрать нужного ему комплекта лошадей: он состоял из 70 всадников и 30 человек пеших. В 1737 году из отчета польского региментаря мы узнаем, что гайдамацкий отряд в 600 человек разбил сильную компанию польского войска и долго ее преследовал, но не мог окончательно уничтожить потому, что гайдамаки, за неиме- /399/нием пороха, не могли стрелять в отступавших жолнеров. Потому, вследствие недостатка в военных припасах, гайдамаки при нападениях на дворы, замки и местечки, при грабеже встреченных на пути шляхтичей и евреев, более всякой другой добычи дорожили лошадьми и оружьем; среди жалоб на гайдамацкие грабежи мы почти не встречаем перечня причиненных ими убытков, где бы на первом плане не указывались отобранные ружья, пистолеты, сабли, седла и т. д. и не перечислялись угнанные ими, иногда в весьма значительном количестве, лошади. Добычей такого рода гайдамаки настолько дорожили, что даже среди опасного отступления не расставались с табунами лошадей. Так, в 1737 году гайдамаки успели угнать сотню лошадей, принадлежавших польским драгунам, но на помощь последним явилась сильная военная команда и догнала гайдамаков; тогда последние перерезали всех слабосильных лошадей, с остальными же прорвались с большим риском и успели убежать в лес, преследуемые жолнерами по пятам.
Вооружившись по возможности и выбрав предводителя — «ватажка», как тогда называли, гайдамаки направлялись через степи к польской границе. Главное препятствие при переходе через границу составляли русские форпосты, расположенные вдоль пограничной черты и зорко следившие за движениями отрядов, появлявшихся из степи; в силу распоряжений высшей власти, они должны были не только не допускать их перехода через границу, но и стараться рассеять отряды и арестовать всех подозрительных, беспаспортных людей, входивших в их состав, и доставлять их, по принадлежности, в руки подлежащих властей. Потому гайдамаки поджидали ночи и, выбрав место между двух форпостов, с возможной быстротой направлялись к порубежной речке: Выси, Синюхе или Тясьмину, переправлялись через нее вброд и исчезали немедленно в лесной полосе по ту сторону границы. Затем они продолжали путь лесом, подвигаясь вперед как можно скорее и избегая всяких встреч до того времени, пока присутствие их, не сделалось известным местным жителям; тогда только они спешили скорее напасть на ближайшие дворы и местечка. Иногда с удивительной быстротой и таинственностью они успевали проникнуть весьма далеко от границы вглубь страны: так, в 1750 году отряд гайдамаков под предводительством Алексея Письменного успел пройти лесами, никем не замеченный, пространство от Выси до Хвастова (более 200 верст) и, напавши врасплох, ограбил это местечко; в следующем году другой отряд таким же образом напал на местечко Володарку, лежащее в 120 верстах от границы и т. д. Вообще, во время походов, /400/ гайдамаки считали необходимым условием успеха быстроту передвижения своих отрядов, что и заставляло их особенно дорожить хорошими лошадьми. Быстрота их походов действительно ставила в крайне затруднительное положение польские власти и начальников польских отрядов. Из многочисленных приложенных актов видно, что последние, в огромном большинстве случаев, могли только констатировать совершившийся факт нападения на ту или другую местность, весьма редко удавалось им настичь грабителей на обратном их пути и почти никогда они не были в состоянии предупредить нападение. Более’мелкие отряды гайдамаков, особенно те, которые выходили из Киевского округа, где труднее было запастись лошадьми, прибегали к другому способу передвижения, представлявшему еще более удобств для сохранения таинственности в походе: гайдамаки старались завладеть некоторым количеством лодок на одной из более крупных рек и, затем, скрываясь днем в прибрежных камышах, ночью, с возможной быстротой, подымались вверх по течению и, удалившись на значительное расстояние от места своего выхода, высаживались на берег и начинали свои похождения. Так, в 1750 году, небольшой отряд ватажка Ивана Подоляки, формировавшийся в Киеве, поплыл вверх по Днепру и Припяти и высадился только за 250 верст, в окрестности Мозыря, где, конечно, появления гайдамаков шляхтичи вовсе не ожидали.
Дорожа свободой и быстротой движений, гайдамаки должны были отказываться от всякой лишней тяжести; отряды их никогда не сопровождались обозом, потому, отправлясь в поход, гайдамаки заботились о провианте только на первое время (один или два дня) своего странствования, впоследствии они получали продовольствие на месте. Более мелкие отряды ограничивались теми съестными припасами, которые доставляли им крестьяне, или которые попадались при случае, во время нападения на дворы или на проезжих. Но если отряд был многочисленный, если в состав его входило несколько сот человек, то, в таком случае, он не мог удовлетвориться такими скудными источниками фуражировки и должен был, от времени до времени, предпринимать экскурсии исключительно с целью добыть продовольствие; в таком случае гайдамаки старались нападать на более крупные экономии, угоняли целые стада быков, овец и т. д. и овладевали значительными запасами хлеба. Донесения и жалобы на угон скота встречаются очень часто; они, помимо причиняемых убытков, особенно тревожили шляхтичей потому, что служили указанием на то обстоятельство, что в страну вступила очень многочисленная гайдамацкая партия. По количеству /401/ пограбленного скота начальники польских команд судили о многочисленности отряда, против которого им приходилось действовать. Так, в 1737 г. поляки обвиняли в крайнем легкомыслии офицера Скоржевского, наткнувшегося на отряд гайдамаков в 600 человек, и разбитого ими наголову, указывая на то обстоятельство, что он видел стоянку гайдамаков, на которой лежало до 40 штук убитых быков, и, тем не менее, поверил рассказам надворных Козаков, утверждавших, что партия гайдамак не превышает числа 50 человек.
Кроме продовольствия, другое условие, необходимое для успешного хода предприятия гайдамацких отрядов, состояло в хорошем знании местности, в которой приходилось действовать этим отрядам. В большинстве случаев заблаговременно принимались гайдамаками меры для того, чтобы иметь возможность не сбиться с пути и собрать точные сведения о лицах и поселениях в той местности, в которую, в данном случае, они намерены были отправиться. При выборе ватажка, кроме личной храбрости, находчивости и опытности, обращали в значительной степени внимание и на ту степень знания местности, которым обладало избираемое лицо; кроме того, в состав отряда старались навербовать побольше уроженцев избранной в данном случае для похода территории и собрать о ней побольше сведений от крестьян и мещан, отправлявшихся в запорожские степи с торговой целью, или попадавшихся навстречу отряду во время самого похода; но, сверх того, были еще два приема, исключительно выработавшиеся в гайдамацкой практике. Первый состоял в том, что гайдамаки, попав в местность вовсе не известную или мало известную членам отряда, немедленно старались запастись проводниками из местных жителей; в проводники попадали, по большей части добровольно, крестьяне; но бывали и такие случаи, когда гайдамаки заставляли насильно встреченных путешественников указывать себе путь; такими невольными проводниками становились часто шляхтичи, евреи, купцы и т. д. Вот, для примера, сведения о проводниках, заимствованные из рассказа ватажка Ивана Подоляки о похождениях его отряда, странствовавшего по совершенно не известной ему полесской местности: из села Сукач проводили гайдамаков двое иванковских крестьян до Обухович, оттуда они заставили провожать себя крестьянина Данила; не доходя местечка Народич они спрятались под мост, задержали проезжавших торговцев — христиан, и, ограбив их, отпустили бывших проводников, а одного из купцов заставили себя вести дальше, обещая ему за эту услугу возвратить отнятые деньги; он взялся охотно провожать гайдамаков дальше, и немедленно получил обратно /402/ свое имущество. В Народичах захватили еврея, который должен был их провести в село Ласки. В селе Сельце к ним, пришел сын мельника и, возобновив знакомство (он 4 года, живал в Запорожьи), доставил гайдамакам съестные припасы и сказал им: «снимите с меня пояс, свяжите руки и проведите меня таким образом через село, чтобы люди не рассказывали, будто я вас веду по своей воле»; он провел их на значительное расстояние и, затем, когда шляхтичи заставили его вести погоню за гайдамаками, отвел последнюю в противоположную сторону. Таким образом отряд странствует очень долго, беспрестанно меняя вожатых; в числе последних мы встречаем и крестьян, по большей части охотно предлагавших свои услуги, иногда захваченных насильно, и мещан, и ремесленников, и евреев, и шляхтичей; то попадают в провожатые гулявшие по лесу 2 директора (т. е. домашние учителя), то сам Радомышльский губернатор Притыка, благодаря невольному участию которого гайдамаки вламываются в его собственный замок, то встретившийся на дороге «урожоный пан Стефан Хадаковский», то, наконец, дворянин Гружевич, которого двор ограбили гайдамаки и затем заставили хозяина довести себя до ближайшей переправы через Припять.
Другой прием, употреблявшийся по преимуществу крупными гайдамацкими отрядами, состоял в посылке вперед разведчиков, которым поручено было удостовериться, как о зажиточности панов, так и о расположении польского войска, о предусмотрительности или беспечности гарнизонов в замках и местечках и т. п. Разведчики такие отправлялись иногда под видом торговцев, будто бы ездивших для покупки лесных или сельских продуктов, в других случаях они направлялись в знакомые села как бы для свидания с родными, иногда странствовали в качестве нищих, или поденщиков и т. д. Многие из них попадали в руки военной и помещичьей полиции и приговаривались к виселице, но уцелевшие успевали исследовать местность и доставляли своему отряду весьма точные о ней сведения.
Цель похода гайдамацкого отряда обыкновенно соразмерялась с его силами; если отряд был малочислен, то он ограничивался нападениями на проезжих шляхтичей, купцов й евреев, разграблением нескольких панских дворов и еврейских аренд и затем спешил укрыться в безопасное место, не ожидая погони. Если же отряд был многочислен, то избегал частных мелких нападений; только для обеспечения своей безопасности он задерживал встречавшихся путешественни/403/ков; он нападал внезапно на большие поселения: города, панские замки, торговые местечка, брал их иногда врасплох, часто после более или менее продолжительного штурма и затем производил расправу и грабеж. Жалобы о нападениях гайдамаков на проезжих по дорогам встречаются довольно часто; по большей части жертвами их были шляхтичи и евреи, иногда и торговцы христиане; последние, впрочем, отделывались в таких случаях только потерей части или всего имущества, между тем как застигнутые евреи и дворяне платились жизнью или, по меньшей мере, оставались на месте израненными и избитыми; если путешественники попадались навстречу большому гайдамацкому отряду, занятому более серьезным предприятием, то они всегда подвергались известным приемам, необходимым для безопасности отряда: с православных путников гайдамаки иногда брали только присягу, что они не будут разглашать известий о встрече и отпускали их с миром, но шляхтичей, евреев и вообще всех лиц, казавшихся гайдамакам ненадежными, ожидала другая участь: ограбив их, гайдамаки уводили в овраги, в сторону от дороги, и здесь, перевязав тщательно, укладывали рядом на земле, приставив к ним караул; иногда арестованных набиралось несколько десятков и они должны были, полураздетые и голодные, ждать на месте, пока не окончится задуманное гайдамаками предприятие; получив сведение о перемене движения отряда, стража спешила соединиться с ним, а перевязанные путники оставались в неудобном положении, пока окрестные жители или милиции, гнавшиеся за гайдамаками, не возвращали им свободы.
Если отряд гайдамаков был малочисленный, то он избегал нападений на многолюдные поселения и на укрепленные замки и только в редких случаях, при особенно благоприятных условиях, и то с крайней осторожностью, покушался на них; небольшие отряды по преимуществу нападали в селах на отдельные дворы шляхтичей, евреев или униатских священников; в большинстве случаев, благодаря связям с крестьянами, нападения были удачны, гайдамаки застигали Двор неожиданно и, ограбив его, бесследно исчезали; но бывали и такие случаи, когда хозяева оказывали сопротивление, тогда гайдамаки брали дом приступом, выдерживая даже продолжительную борьбу, — нередко перестрелку в течение целой ночи; в таких случаях, а также, если о нраве помещика существовали сведения для него неблагоприятные с крестьянской точки зрения, дело грабежом не ограничивалось — хозяина, его родственников и слуг истязали, или убивали и, удаляясь, поджигали ограбленный двор. /404/
Но более многочисленные отряды гайдамаков действовали гораздо смелее и задумывали предприятия гораздо более обширные: выведав состояние известной области через крестьян и своих разведчиков, они первые удары направляли на те пункты, которые представляли более препятствий и, овладев ими, потом уже разбегались в местности, имевшие менее средств защиты; обыкновенно поход крупного гайдамацкого отряда открывался приступом к замку или местечку, снабженному гарнизоном и охранявшему соседнюю местность; иногда, после взятия одного такого пункта, быстро следовали нападения на несколько других, соседних с ним, укреплений и только после разрушения их гайдамаки появлялись в окрестных селах, уже безопасно хозяйничая по панским усадьбам. Приступы к укрепленным местностям бывали иногда весьма продолжительны и упорны. Так, в 1736 году несколько гайдамацких отрядов, соединившись вместе, взяли приступом местечко Паволочь, но, узнавши, что евреи из всех окрестных местечек бежали под защиту более надежных укреплений в местечко Погребыще, они направились к последнему, осадили замок и вели приступ в течение суток, пока, наконец, не успели вырубить палисада и овладеть крепостцей; в 1750 году гайдамаки вели приступ на замок в м. Мошнах в продолжении 18 часов и т. д. Бывали случаи, когда даже главные центры польской администрации попадали временно в руки гайдамаков; так, в 1750 г. они напали на столицу Брацлавского воеводства — Винницу, взяли приступом замок и ограбили евреев, укрывшихся в этом городе, более других оберегаемом администрацией. Вообще случаев ограбления укрепленных местечек мы встречаем довольно много; в сохранившихся актах упоминаются гайдамацкие нападения почти на все, сколько-нибудь выдававшиеся многолюдством, зажиточностью или торговым значением, городские поселения Юго-Западного края; разновременно мы встречаем сведения о разорении городов и местечек: Наволочи, Погребыщ, Таращи, Животова, Жаботина, Фастова, Бердичева, Володарки, Умани, Медведовки, Мошен, Субботова, Гранова, Винницы, Летич.ева, Могилева и т. д. В каждом из указанных случаев гайдамаки, после взятия местечка, следуют одним и тем же приемам: они предают смерти шляхтичей, католических священников и евреев, стараются разорить костелы и истребить канцелярии и вообще все попадавшиеся им под руку документы, и уносят все более ценные и более подвижные предметы из имущества, доставшегося в их руки. В этих /405/ приемах и отражаются все характеристические черты гайдамацкого движения: протест сословный против привилегированных сословий, протест религиозный против насильно навязываемого вероисповедания, протест политический против юридического и общественного строя, нарушавшего исконные стремления народонаселения и, наконец, разбойнические формы, которые должен был принять этот протест, не находя более легальных и гражданских путей для своего проявления.
Обыкновенно первой жертвой, которая предавалась смерти гайдамаками, был «губернатор» (управляющий) или сам владелец взятого замка, затем члены его семейства, слуги, жолнеры и гости; потом истребляли все еврейское население местечка, не успевшее заблаговременно найти себе безопасного убежища, но особенно тщательно разыскивали гайдамаки католических священников, увечили их, чаще убивали, врывались в костелы и производили в них всевозможные бесчинства; в постановлении сеймика Киевского воеводства, состоявшегося в 1750 г., мы читаем следующие жалобы дворян по этому поводу: «Своевольные люди с начала весны совершают набеги из Сечи, из Киева и из монастырей, лежащих в окрестностях этого города; они не только посягают на жизнь и имущество шляхтичей, но, желая опозорить католическую веру, опустошают Божьи храмы и проливают кровь священнослужителей. Всем известно, что своевольные козаки из Гарда, неожиданно овладев Уманью, убили жестокой смертью на церковном кладбище этого города брацлавского официала и местного приходского священника; костел они ограбили, причастие выбросили из чаши, а потом весь город сожгли, ...в последнее время в Летичеве напали ночью на монастырь отцов-доминиканов, славящийся во всем нашем крае чудотворной иконой Богородицы... и монахов жестоко перебили». Во многих других актах мы встречаем подтверждение этих жалоб и доказательства особенного озлобления гайдамаков против католического духовенства: так, мы встречаем сведения о убиении захваченного гайдамаками ксендза в Гранове, об изувечении начальника католической миссии в окрестности Канева, о разорении многих костелов и униатских церквей в Брацлавском воеводстве и т. д.
Если в действиях своих по отношению к костелам гайдамаки руководились побуждением оскорбленного религиозного чувства, то негодование против чуждых народу, юридических шляхетских порядков высказывалось в их обращении с документами, которые попали им в руки в числе другой до-/406/бычи. Юридические бумаги в глазах гайдамаков составляли оформленные письменные основания того строя общественной жизни, который, во всей его сложности, они признавали беззаконием и насилием: на основании этих бумаг шляхтичи завладели землей, некогда принадлежавшей козакам, городским и сельским общинам; с бумагой в руках шляхтич отправлялся отыскивать беглых крестьян, в бумаги вписывались допросы гайдамаков и смертные на них приговоры, словом, во всех самых трудных обстоятельствах жизни юридическая бумага являлась необходимым условием, завершавшим гнетущие крестьянина обстоятельства, и никогда она не служила орудием для его защиты и покровительства. Понятно потому то злорадство и, по-видимому, бесцельное усердие, с которым гайдамаки разыскивают и истребляют все, попадавшиеся им, акты и документы. Вот несколько примеров подобного рода действий: в 1736 г. гайдамаки взяли м. Наволочь и убили губернатора; в экономической кассе они нашли целый архив, принадлежавший владельцу имения, князю Любомирскому; поверенный Любомирского следующим образом рассказывал в суде судьбу этого архива: «все эти документы, квитанции, декреты, ассигнации и другие подлинные акты, необходимые для ведения дел и утверждения имущественных прав его сиятельства, они частью бросили в огонь, частью втоптали в грязь лошадьми, частью же, изорвав в клочки, выбросили на ветер за палисад замка». В 1742 году гайдамаки задержали на дороге дворянина Буяльского, отняли у него деньги и имущество и истребили найденную при нем связку документов; точно так же поступали они при нападении на двор шляхтича Зубрицкого. В 1750 году, овладев Винницким замком, гайдамаки выломали дверь в гродскую канцелярию, где хранились многочисленные документы дворян всего Брацлавского воеводства, и частью изорвали их в клочки, частью выбросили, частью же взяли с собой, с целью употребить их на укупорку патронов.
Относительно остальной добычи, гайдамаки особенно дорожили, по указанным уже причинам, лошадьми и оружьем; кроме того, они старались захватить во время грабежа: деньги, металлические вещи и более ценные одежды, не обременяя себя громоздкими предметами; набранную добычу они сваливали в мешки и укладывали на вьючных лошадей; лошади эти, привязанные друг к другу, следовали в середине отряда и добыча, препровождаемая таким образом, носила особенное техническое название: вся вереница везших ее вьючных лошадей называлась «батовня». Поль-/407/ские отряды, гнавшиеся за гайдамаками, особенно усердно старались отнять батовни, но последнее удавалось им очень редко; почти всегда гайдамаки успевали препроводить добычу в место более безопасное, и там приступали к дележу, который назывался «паеванием». Деньги, серебряные и золотые вещи, оружье, лошадей и одежды распределяли на столько равных частей, сколько было налицо уцелевщих членов отряда, и каждый получал свой пай; если случалось так, что некоторые предметы превышали величину пая, то их сообща оценивали и, тот, кто получал предмет в собственность, должен был уплатить излишек остальным пайщикам; судя по сохранившимся в актах указаниям, при дележе добычи ватажок получал пай равный со своими подчиненными. После паевания гайдамаки разъезжались из отряда и каждый, по личному усмотрению, распоряжался своей долей добычи; потому, если польским или русским властям удавалось арестовать или уличить отдельных лиц в участии в гайдамацком походе, то возможно было возвратить только незначительную часть добычи, принадлежавшую данному лицу, да и та по большей части оказывалась уже весьма неполной; только в редких случаях, после весьма продолжительных и трудных поисков, власти открывали отдельные предметы из пая, уже в качестве подарка или посредством продажи, переменившие несколько раз владельцев; в большей части случаев от подобного рода розысков приходилось отказаться по причине сложности дела; бывали также случаи, когда гайдамаки, оставившие отряд, попав в трудное положение и боясь ареста с поличным, закапывали добычу в намеченном месте — в лесу или на поле; иногда они пытались увезти ее через границу Речи Посполитой под видом товара.
Отряды польского войска, не находившие возможности задержать гайдамаков, благодаря принятой последними тактике, старались, при каждом известии об их набеге, настичь отряд с целью не дать ему увезти награбленной добычи; потому гайдамаки могли ожидать столкновения с войском только на обратном пути; все сведения о стычках с войском встречаются именно только во время погони за отрядами, совершившими уже более или менее успешный поход. Во многих случаях погоня оказывалась неудачной, гайдамаки успевали ускользать от преследовавших их военных команд; но иногда последним удавалось перерезать им путь к отступлению и принудить вступить в битву, от которой гайдамаки уклонялись по мере возможности, так как им приходи-/408/лось почти всегда иметь дело с отрядом численно превосходившим их силы; в таком случае, гайдамаки со всей решимостью отчаяния вступали в битву, зная, что все попавшиеся живыми в руки жолнерам, будут немедленно приговорены к виселице. Потому мы и встречаем факты, в которых, несмотря на неравенство сил и вооружения и на желание избегнуть стычки, принужденные к ней гайдамаки одерживают верх над войском. Если же случалось, что гайдамаки были уверены в превосходстве своих сил, или, по крайней мере, в равномерности их с числом войска, то они не только вступали в битву, но даже старались вызвать на бой отдельные польские отряды. Так, в 1736 году, сильная партия гайдамаков, овладевшая Чигирином, прислала в главную квартиру польского региментаря письменный вызов на бой; затем, после нескольких стычек с переменным счастьем, гайдамаки заставили региментаря отступить от границы, овладели полем последнего сражения и похоронили торжественно, с военными почестями, убитых в стычке товарищей. В следующем году, другой сильный гайдамацкий отряд хитростью выманил в степь отряд войска, состоявший под начальством офицера Скоржевского, окружил его, преследовал в течение суток и, наконец, истребил окончательно; вслед за тем, гайдамаки, наткнувшись на незначительный отряд жолнеров, занимавшихся сбором фуража, напали на них, преследовали до села и там сожгли вместе с домом, в котором жолнеры заперлись и пытались отстреливаться. Встречаясь на пути с придворными панскими милициями, даже незначительные отряды гайдамаков завязывали перестрелку и по большей части обращали в бегство этих импровизированных солдат, весьма неохотно вступавших с ними в битву. Среди столкновений с войском у гайдамаков выработались известные приемы партизанской войны и некоторые их этих приемов можно отметить по дошедшим до нас актам. Так, гайдамаки, преследуемые погоней, не рассчитывая убежать от нее, разделялись обыкновенно на несколько партий, для того, чтобы поставить офицеров в недоумение насчет направления, по которому они должны были преследовать убегавших; наткнувшись на слишком сильный отряд, особенно если это случалось в лесу, гайдамаки немедленно бежали врассыпную и, пробежав значительное расстояние, собирались опять в известном, вперед условленном, пункте; в других случаях они устраивали в лесу засеки, и защищались, иногда в продолжение значительно времени, среди этих, наскоро воздвигнутых, укреплений; наконец, если отряд гайдамаков был очень многочислен и хорошо вооружен, то он в начале похода устраивал «кош», т. е. /409/ укрепленное сборное место, из которого отдельные отряды разбегались для нападений на близлежащие местности, и в которое они возвращались, в случае погони, под защиту главных сил своего сборища.
Находясь постоянно под угрозой гайдамацких вторжений, шляхтичи украинных воеводств: Киевского и Брацлавского, беспрестанно заботились об изыскании мер для предотвращения нападений и для их отражения. В актовых книгах мы нашли постановления восьми провинциальных сеймиков, собиравшихся в течение 15 лет (1735 — 1750) для обсуждения подобного рода мер. Постановления сеймиков (3 состоялись в Брацлавском воеводстве и 5 в Киевском) свидетельствуют прежде всего о том, глубоко укоренившемся в шляхетском обществе сословном и личном эгоизме, который служил верным признаком и вместе составлял основную причину скорого распадения Речи Посполитой; шляхтичи, ввиду собственной повседневной опасности стараются прибегать к таким мерам, которые не потребовали бы от них никакой затраты средств, труда и энергии, и изощряются в изыскании таких средств, при употреблении которых они могли бы взвалить заботу о собственной защите на чужие плечи; если же, под давлением необходимости, и решаются принять какую-нибудь меру, прямо от них зависящую, то дают ей до того ничтожные размеры и исполняют ее столь неохотно и вяло, что она приносит в результате самим шляхтичам более хлопот и вреда, чем пользы и охраны от гайдамаков. Все постановления сеймиков относительно противодействия гайдамакам обнимают следующие мероприятия: 1) отправка посольств к сейму, королю и гетманам с целью выхлопотать присылку более значительных военных сил, которые охраняли бы границы украинных воеводств на счет Речи Посполитой; кроме усиления военной стражи, сеймики иногда требуют от центрального правительства устройства и подчинки крепостей и даже денежного вознаграждения из казны Речи Посполитой за убытки, понесенные отдельными лицами дворянского сословия вследствие гайдамацких набегов. 2) Другой ряд требований сеймиков направлен к тому, чтобы вызвать, посредством сейма, короля и посольств к русским пограничным властям, деятельное вмешательство русского правительства. Требования эти не удовлетворяются теми возможными мерами, которые приняты были немедленно русским правительством после первых заявлений; шляхтичи желали бы, чтобы Россия взяла исключительно на себя обязанность охранения украинных воеводств от гайдамаков и чтобы она пополняла денежным вознаграждением из своей казны все убытки, понесенные /410/лично каждым из польских дворян. 3) Наконец, третий ряд решений, встречающихся в постановлениях только трех сей- " миков, имеет в виду организовать на собственные средства защиту страны, посредством усиления польских военных сил и деятельного преследования виновников и участников в гайдамачестве судебными и административными мерами. Рассмотрим подробно все эти средства защиты, которые шляхетское общество противопоставляло гайдамачеству.
Все то количество регулярного войска, которым располагала польская Речь Посполитая в продолжение XVIII столетия, представляло ничтожную цифру, колебавшуюся между 17 и 18.000. Но и это количество существовало только на бумаге, между тем как в действительности под оружием не было и половины определенного сеймовыми конституциями числа солдат. Все войско делилось на две части: на Литовское и Польское, последнее же, числом около 12000, было распределено на четыре дивизии, или так называемые «партии»: Великопольскую, Малопольскую, Сендомирскую и Украинскую, состоявшие каждая под управлением особого начальника, носившего титул «региментаря». Таким образом, на долю «Украинской партии», обязанностью которой было охранение границы от гайдамаков на всем протйжении от Днепра до Днестра, приходилось около 3.000 человек; в действительности же количество войска этой дивизии далеко не достигало сказанной цифры и, по механизму своей организации, представляло в наличности только ничтожную долю ее. Украинская партия, как и все войско, состояла из хоругвей; в состав хоругви входили «товарищи» и «шереговые». Товарищи были исключительно дворяне, записывавшиеся добровольно в хоругвь, в которой, по принятой норме, их полагалось 25 человек; притом каждый дворянин приводил с собой от двух до четырех крепостных или нанятых слуг, которые поступали вместе с ним в ряды хоругви и назывались «шереговыми». Ротмистр, т. е. начальник хоругви, получал плату для содержания всей своей команды и потом распределял ее между «товарищами», которые должны были содержать себя и своих шереговых. Между тем, дворяне, поступавшие товарищами в военную службу, искали в ней только почета и титула «товарища», но не заботились об исполнении военных обязанностей; записавшись в «компут», т. е. список хоругви, они немедленно, без всякого отпуска или разрешения, уезжали по домам, занимались хозяйством или кутежом, щеголяли военным званием и мундиром, на деле же только числились в войске; начальники не только не требовали их присутствия в действительной службе, но, напротив того, поощряли такой образ действия /411/ из побуждений личного интереса. Вся плата, следовавшая товарищам, находившимся в отлучке, по принятому обычаю, оставалась в кармане начальника хоругви. Вследствие такого порядка, по свидетельству современника, в каждой хоругви не было никогда налицо больше шести товарищей, т. е. численность ее низводилась из 100 человек (числа, определенного законом), до 24 — 25 человек. Такое же небрежное отношение к делу проявляли не только товарищи, но и офицеры и начальники всякого ранга. Так, не только гетман не появлялся никогда для начальства в походе над Украинской партией, но и региментарь передавал часто свои обязанности одному из подчиненных, которому он давал в таком случае титул «стражника». Ротмистры, искавшие этого звания исключительно для почета, никогда не принимали начальства над своими хоругвями. Китович утверждает, что в продолжении всего царствования Августа III (1734 — 1764) ему ни разу не случалось встретить ротмистра, который бы действительно командовал своей хоругвью; должность его исполнял назначенный им поручик, который, в большинстве случаев, передавал ее одному из товарищей, принимавшему в таком случае титул «наместника». По временам только гетманы старались пробудить энергию войска, посылали циркуляры, приглашавшие отсутствовавших офицеров и товарищей явиться в войско, под угрозой изгнания из службы и уголовной ответственности; но угрозы эти оставались без последствия и войско продолжало находиться в разброде. Такое состояние армии уменьшало численность и без того ничтожной Украинской партии до 700 — 1000 человек наличного контингента; неудивительно, что она была недостаточна для прикрытия границы. При нападении гайдамаков для того, чтобы оставить сколько-нибудь значительный отряд, приходилось созывать остатки хоругвей, квартировавшие в значительном расстоянии друг от друга вдоль границы, и потому польские отряды запаздывали всегда сбором и выступлением в поход.
Сознавая недостаточность военных сил, шляхетские сеймики украинных воеводств беспрестанно обращались к королю, сейму и гетманам с просьбой усилить военные команды на границе Польской Украины, то посредством увеличения численности всего войска, то прикомандированием отрядов от других дивизий к Украинской; но, заявляя подобные желания, сеймики оговаривались, что усиление войска должно произойти «без обременения какими-либо особыми податями дворян пограничных воеводств», т. е, что Речь Посполитая должна принять содержание прибавочного войска на свой счет; условие это делало само удовлетворение требования /412/ неисполнимым, так как единственный источник государственных доходов, назначенный на содержание войска — кварта из королевских староств — был едва достаточен для содержания той незначительной армии, которая находилась налицо. Притом, требуя усиления количества войска, шляхтичи постоянно заявляли неудовольствие относительно его поведения. По постановлению сейма 1717 года, войско, получая регулярно плату из кварты, должно было содержать себя на счет этого жалованья, не требуя ни фуража, ни провианта от жителей тех местностей, где оно было расквартировано. Но офицеры и солдаты не ограничивались жалованьем и старались усилить свои средства вопреки указанной сеймовой конституции. Жалобы на беззаконный сбор провианта, взыскивание различных поборов и контрибуций слышатся и на всех сеймиках, и в многочисленных частных исках. Владельцы имений, в которых размещены были войска, жалуются, что солдаты насильно выжимают от крестьян продовольствие, что товарищи по своему произволу сбирают торговые пошлины с проезжих купцов, что во многих волостях крестьяне разбежались, уклоняясь от притеснений военного постоя. Сеймики требуют наказания виновных, и особым посольствам, отправляемым к гетманам, поручают настаивать на произведении взысканий. Военные команды не ограничивались, впрочем, одним незаконным сбором провианта; пользуясь отсутствием в войске всякой дисциплины, наместники хоругвей нанимали свои отряды частным лицам для заездов и нападений на домы соседей, причем солдаты живились грабежом не хуже гайдамаков; часто, под предлогом поимки последних, солдаты врывались во встречное село, истязали крестьян, пытками принуждали выдавать себе имеющиеся у них деньги и заключали их с этой целью в тюрьму. Из жалобы, поданной гетману сеймиком Брацлавского воеводства в 1740 году, мы видим, что подобные факты представляли не случайное, исключительное явление. В жалобе этой шляхтичи подробно рассказывают образ действий региментаря Украинской партии, Нитославского, который сбором провианта и всевозможных контрибуций принудил шляхтичей Брацлавского воеводства платить ему прибавочную сумму на содержание войска, но затем, не удовлетворившись этой уступкой, он продолжал все-таки насильно грабить провиант. Сам региментарь, имевший поместье в соседнем воеводстве, приказал пригнать в военную квартиру свои многочисленные стада и кормил их фуражом, взыскиваемым с жителей под предлогом военной контрибуции, причем, он перегонял эти стада в места, где заготовлен был фураж, под предлогом устройства полевых лагерей; по /413/ его примеру, офицеры развели также многочисленные стада, солдаты же безнаказно грабили в селах съестные припасы, забирали бесплатно напитки в арендах и т. д. Против гайдамаков Нитославский в течение 3 лет не предпринимал вовсе походов, но, желая удержать за собой свой пост и прослыть деятельным начальником в глазах гетмана, он по временам врывался без всякого повода в то или другое село, захватывал несколько десятков крестьян, заключал их в тюрьму, и, затем, присвоив себе их скот, имущество и даже одежду, отпускал домой; между тем, в рапортах, представляемых гетману, каждый такой подвиг он выставлял удачным походом и исчислял количество захваченных им в плен мнимых гайдамаков. Из приведенных фактов ясно, что ни количество, ни качество регулярного войска, доставляемого Речью Посполитой для защиты украинных воеводств от гайдамаков, не могло удовлетворять этой цели, и что шляхтичи, для собственной безопасности, должны были изыскать из местных земских средств новые, более действенные меры защиты. Но такие меры требовали немедленно денежных жертв, которые шляхетское общество несло крайне неохотно, даже ввиду настоятельной собственной потребности; потому сеймики стараются изыскать или такие полумеры, которые дозволяли бы рассчитывать на известную подмогу без затраты денег, или, если и разрешают после долгого колебания сбор последних, то в количестве далеко не достаточном для достижения предположенной цели.
Первая попытка подобного рода сделана была в 1723 году гетманом Адамом Сенявским: чувствуя недостаточность военных сил Речи Посполитой, он рассчитывал усилить их организацией особенной милиции из многочисленной безземельной шляхты, жившей «на чинше», т. е. арендовавшей небольшие клочки земли в помещичьих имениях. С этой целью он в собственном поместьи, Межибожской волости, освободил живших в ней шляхтичей от чинша и назначил им сверх того жалование в 30 злотых в год, под условием, что они составят военную хоругвь, которая будет выступать в поход по первому требованию; ротмистром этой хоругви он назначил опытного офицера — Станислава Кошку, и, в качестве жалованья, предоставил ему в пожизненное владение одно из своих сел в той же волости. Если бы план Сенявского был применен ко всем имениям украинных воеводств, то действительно могла бы составиться многочисленная милиция из лиц, заинтересованных как по общественному, так и по экономическому своему положению в борьбе с гайдамаками; но Для осуществления этой мысли помещикам необходимо было отказаться от дохода из шляхетских чиншей и, сверх того, /414/ назначить еще вознаграждение милиционерам; дворяне сочли подобные расходы слишком обременительной для себя жертвой и не последовали примеру Сенявского, которого попытка осталась единичным фактом, совершенно бесплодным. Другая попытка организовать милицию состояла в том, что, пользуясь запустением в начале XVIII ст. поднестровской области, старосты и владельцы крупных имений перезывали на пустопорожние земли «волохов» т. е. крестьян из Молдавии; поселенцы эти получали на льготных условиях землю и из них старосты и помещики старались организовать постоянную подвижную милицию; выше было уже замечено, что волохи, населившие эти села, очень скоро сжились и породнились с крестьянским местным населением и не только не составили препятствия для развития гайдамачества, но даже приняли в нем деятельное участие; мы встречаем волохов, примыкающих то единолично к гайдамацким скопищам, то составляющих целые отряды, для нападения и грабежа панских домов. Во время сильного крестьянского движения, охватившего Подолие в 1734 году, надворные волошские хоругви, содержимые старостами и помещиками, примкнули все без исключения к крестьянскому восстанию и составили готовые кадры для формировки образовавшихся в то время козацких полков. Этот неблагоприятный для дворян исход военных волошских колоний заставил шляхетское общество отказаться от них. Сеймик Брацлавского воеводства в марте 1735 года обложил волошские села податью, а другой сеймик, собравшийся в сентябре того же года, решил уничтожить волошские поселения; депутации, отправленной к королю этим сеймиком, поручено было, между прочими заявлениями, предложить королю следующую просьбу: «Так как в Брацлавском и в соседних с ним воеводствах надворные волошские хоругви разных панов, равно как и волохи, живущие по селам, вместо благодарности за оказанные им Речью Посполитой благодеяния, воспользовались нынешним смутным временем во вред истинным сынам той же Речи Посполитой, и, преследуя своекорыстные цели, занялись убийствами и грабежом; так как дворянам невозможно обеспечить от их нападений ни имущества ни жизни, как от людей, хорошо успевших ознакомиться с местностью, то мы умоляем короля и Речь Посполитую, дабы они распорядились выбросить за границу государства эту враждебную гадину, вскормленную хлебом нашего отечества; мы просим вместо волохов поселить в их слободах менее достаточных шляхтичей, братью нашу, приспособив их поселение к военному делу, и назначив им ротмистров из числа знатных помещиков нашего воеводства, которые могут быть подчинены общему военному начальству». /415/
Действительно, количество волохов с этого времени значительно уменьшается и народонаселение из их слобод переходит обратно на родину через Днестр 1; тем не менее, план, предложенный сеймиком, относительно устройства шляхетских военных поселений не был приведен в исполнение; осуществление его потребовало средств, которыми не располагали ни король, ни Речь Посполитая, и затрачивать которые не желало само предлагавшее план земство.
1 В числе немногих оставшихся волохов нам встречаются впоследствии только такие отдельные лица, которые действуют исключительно из побуждений личной корысти и поочередно то мирят, то враждуют с обеими боровшимися сторонами. Как на резкий пример подобного рода мы можем указать на некоего Антона Табана: еще в 1713 году он завелся оседлостью в с. Воробиевке, в окрестности Немирова, и устроил у себя притон для гайдамаков, которые ездили в его дом для отдыха, для паевания добычи и для пополнения вербовкой своих отрядов; впоследствии Табан успел снискать милость владельца Умани, сделан был губернатором в этом городе и в 1738 году прославился грабежом захваченных им изменнически запорожцев, приехавших за покупкою хлеба; он приказал их казнить, будто подозревая в гайдамачестве, действительно же для того, чтобы завладеть их имуществом и лошадьми.
В одно время с указанным проектом, тот же сеймик Брацлавского воеводства в 1735 году высказал и другое предположение относительно защиты воеводства от гайдамаков: в инструкции послам, отправленным от сеймика к королю и коронному гетману, внесено было предложение, чтобы Речь Посполитая разрешила воеводству устроить милицию на свой счет в подмогу Украинской партии, с тем, чтобы милиция находилась под начальством региментаря этой партии. Но предложение осталось надолго без последствий; шляхтичи ограничились заявлением готовности назначить земский сбор на содержание милиции, но не торопились исполнением своего обещания. В течение пятнадцати лет никакой милиции, ни сборов на ее содержание мы не встречаем в актах. Только в 1750 году, вследствие усилившихся в то время до небывалых еще размеров гайдамацких нападений, мысль об устройстве милиций на счет украинных воеводств была вновь поднята на сеймиках и, на этот раз, приведена в исполнение. В одно и то же время сеймики, собравшиеся как в Брацлавском, так и в Киевском воеводствах, постановили осуществить ее. Брацлавский сеймик, в заседании 16 сентября 1750 года, постановил немедленно составить небольшое ополчение из имевшихся под рукой надворных панских жолнеров и, поручив над ними начальство дворянину Даниилу Мацевичу, предписал последнему в течение месяца заняться преследованием гайдамаков и очистить от них воеводство; Мацевичу разрешено было: сгонять крестьян из /416/ сел для розысков, требовать в свое распоряжение все надворные милиции, пользоваться даровым провиантом, арестовать и казнить смертью всех лиц, которых он заподозрит в участии в гайдамачестве или в связях с ним; в награду за такую деятельность Мацевичу и его отряду предназначалась вся добыча, которую он отымет от гайдамаков.
Брацлавское воеводство не удовлетворилось этой временной мерой; сеймик в следующем заседании, 17 сентября, занялся проектом составления правильного постоянного ополчения; решено было составить воеводскую «ландмилицию»; каждый помещик, владелец староства и т. п. должен был доставить в определенный срок — по 2-ое апреля следующего 1751 года — одного вооруженного и обмундированного всадника от каждых 120 крестьянских дворов, находившихся в его имении; избранным сеймиком ревизорам поручено было до того времени поверить наличное количество населения в воеводстве и составить распределение этой повинности между всеми имениями; помещикам, которые не исполнят этого постановления, сеймик угрожал военной экзекуцией и взысканием штрафа. Милиция должна была собраться 2-го апреля у города Винницы и там расположиться лагерем; начальство над ней поручалось 3-м дворянам с титулом ротмистров, избранным на годичный срок без жалования, главное же начальство сеймик вручил брацлавскому подкоморию, князю Михаилу Четвертинскому. Солдаты, присылаемые в милицию, должны были являться в установленном мундире (зеленого цвета), с вооружением, состоящим из ружья, копья и топора, с достаточным запасом пороха и свинца и на хороших лошадях, стоимостью, по меньшей мере, каждая в 100 злотых. Вся экипировка должна быть доставлена помещиком, равно как и деньги на годичное содержание солдат и лошадей в лагере и в походах. За бегство, неявку или измену солдата, уголовная ответственность возлагалась на снарядившего его помещика, гребежи же и насилия во время походов — на ротмистров и их поручиков; офицеры обязаны были пребывать постоянно в лагере милиции, и, даже в мирное время, один из них должен был находиться при команде; они получали право безапелляционного военного суда над солдатами.
Еще большей энергией отличались меры, принятые одновременно сеймиком Киевского воеводства: в заседании 18 сентября 1750 года дворяне решили собирать подымную подать из своих имений во всем воеводстве в размере 100.000 злотых, из которых 20.000 было назначено на усиление платы регулярного войска Украинской партии, на /417/ остальные же 80.000 воеводство должно содержать постоянную милицию, организацию которой сеймик возложил на особую комиссию из 15 лиц, тут же им избранную. Комиссия эта действительно собралась 2-го февраля 1751 года, и постановила следующие правила для устройства воеводской милиции: на деньги, назначенные воеводством из подымной подати, положено содержать 3 хоругви, по 100 человек каждая, ротмистрами хоругвей назначены помещики Киевского воеводства с жалованием от 2000 до 2300 злотых, и, сверх того, хорунжие, по выбору ротмистров, с жалованием 800 — 1.000 злотых; в каждой хоругви полагалось по 30 товарищей, каждый с двумя шереговыми; товарищ должен был получать в год по 600 злотых; сверх того, в каждой хоругви полагалось по два ревизора для наблюдения порядка. Вооружение, мундиры и продовольствие товарищи должны были поставлять на свой счет. Ротмистры были назначены комиссией и они должны были немедленно навербовать полный состав своих хоругвей и явиться с ними в Житомир к 15 мая того же года; комиссия, поверив наличный состав хоругвей, должна была выдавать им жалование регулярно в два годичные сроки. Милиция должна поступить в ведение коронного гетмана и усилить собой состав Украинской партии. Право безапелляционного суда над солдатами и пойманными гайдамаками предоставлялось ротмистрам; ответственность за грабежи и буйства шереговых возложена на товарищей, а за поведение последних на ротмистров; запрещено употреблять милицию для других целей, кроме прямого ее назначения, а также выводить ее из пределов воеводства. Мундир милиционеров должен состоять из синего кунтуша и красного жупана; на знаменах хоругвей допускались изображения: герба воеводства или чудотворной Бердичевской иконы Богородицы. Гетман коронный, извещенный о постановлениях сеймика и его комиссии, изъявил воеводству благодарность, принял хоругви милиции под свою команду и предписал ротмистрам подчиняться распоряжениям региментаря Украинской партии.
Таким образом, меры, предполагавшиеся в минуту самого энергического настроения шляхтичей двух воеводств, должны были повести к вооружению милиции, числом около 500 человек; может быть, эта милиция и могла бы в некоторой доле удовлетворить вызвавшей ее потребности, если бы она, в практическом исполнении, отвечала характеру, предполагавшемуся на сеймике; но на деле милиция оказалась далеко не тем, чем предполагали ее устроители; она необходимо отразила в своем устройстве и в способе исполнения возложенной на нее обязанности те черты нравственно-/418/го бессилия, какие характеризуют в данную эпоху все шляхетское общество. Милиции осуществились в обоих воеводствах и просуществовали три года (1751 — 1754); но за все это время мы не встречаем вовсе следов их деятельности по отношению к гайдамацкому движению. Единственный отряд, ходивший в поход против гайдамаков — был отряд, в качестве временной меры составленный на сеймике в Виннице, в 1750 году, и отданный под команду Мацевича. Согласно полученным на сеймике инструкциям, отряд этот двинулся в поход в сентябре и находился под командой региментаря Украинской партии, Ожги, до конца октября 1750 года. После истечения месяца, он, согласно инструкции, данной сеймиком, был распущен. За это время Мацевич предпринял, по распоряжению Ожги, поход в Киевское Полесье и способствовал очищению этой области от мелких гайдамацких отрядов, вошедших в польские пределы из Киевского округа. После окончания этого похода Мацевич и, состоявший под его командой, офицер Волынецкий подверглись, с одной стороны, судебному преследованию, вследствие жалоб на них шляхтичей за буйства и насилия, причиненные их отрядом в дворянских имениях, и, с другой стороны, мести гайдамаков, которые взяли приступом, разграбили и разорили дом Мацевича в м. Володарке.
На отряд Мацевича, впрочем, сам сеймик смотрел только как на меру временную; главные же надежды возлагались на милиции, предполагавшаяся организация которых была выше рассказана. Милиции эти действительно образовались в мае 1751 года, но, затем, в течение трех лет, мы не встречаем ни одного намека о действии их против гайдамаков; о существовании их мы узнаем только из многочисленных жалоб на разного рода буйства, насилия и разорения, которые терпели от милиционеров жители охраняемых ими воеводств. Так, в Киевском воеводстве, уже в июле 1751 года, униатский митрополит Флориян Гребницкий жаловался, что милиционеры воеводские умышленно избегают встречи с гайдамаками и, вместо преследования их, разъезжают по митрополичьим селам, вламываются в крестьянские коморы и грабят все, что ни найдут в них. Жалобы такого рода на милиционеров поступают с каждым годом чаще, и в 1754 году делаются всеобщими; одни шляхтичи жалуются на насильственное взимание в дворянских имениях продовольствия и денежных контрибуций, другие — на грабежи, производимые в селах и местечках, третьи — на личные оскорбления и побои. Так, например, товарищи воеводских хоругвей ворвались в квартиру дворянина Пержхалы и избили его почти до смерти; другие, в пьяном виде, осадили дом поме-/419/щика Проскуры и стреляли в окна и двери; в имении дворянина Прушинского милиционеры, остановившись постоем, истребили все хозяйство, опустошили крестьянские сады и огороды, ограбили крестьянские коморы, истребили рыбу в прудах, врывались в дом помещика и наносили побои его гостям и слугам и т. п. Наконец, ротмистры милиции, позабыв о назначении своего ополчения, стали его употреблять для личных целей; так, один из них, Михаил Трипольский, желая усилить свое влияние на сеймике, явился на его заседания во главе своей хоругви, и подал повод к закрытию сеймика, который, по законам Речи Посполитой, не мог заседать в присутствии вооруженного отряда. Такое поведение милиции, показывавшее всю ее непригодность, возбудило всеобщее негодование среди шляхтичей. Лица, недовольные вообще установлением земской подати, и протестовавшие против нее в принципе, теперь указывали на поведение милиции, на ее бесполезность и вред, ею причиняемый, и мало-помалу перетянули большинство шляхтичей в пользу своего мнения. Дворяне стали отказываться от платы подымной подати, преследовали милиционеров судебными исками и, наконец, в сентябре 1754 года, последовало коллективное заявление многих дворян Киевского воеводства, требовавшее отмены милиции; перечислив все притеснения, испытанные жителями воеводства от собственного войска, дворяне утверждают, что милиция причиняет им тягости настолько же разорительные, как и гайдамацкие нападения, что, вследствие поведения солдат, крестьяне разбегаются и имения запустевают и что единственное средство к прекращению зла они видят в упразднении установленного ими ополчения.
Такая же участь постигла и милицию Брацлавского воеводства; о ее подвигах против гайдамаков мы также не встречаем известий; зато мы знаем о деятельности ее в другом отношении; милиция эта поступила в личное распоряжение своего начальника, князя Четвертинского, исполняла при нем должность почетного конвоя, во время его разъездов по своим делам, и, по временам, производила заезды по его указанию; между прочим, в 1752 году, 150 человек этой милиции напали на гродскую канцелярию в Виннице, взяли ее приступом, избили и арестовали канцеляристов и разбросали или похитили книги и документы. Затем, в 1754 году, встречаем известие о том, что милиция брацлавская врывалась в пограничные села Киевского воеводства и, под предлогом требования платы на свое содержание, производила всевозможные грабежи и насилия. Милиция эта, подобно киевской, была отменена в конце 1754 года. /420/
Таким образом, единственное усилие, сделанное дворянами для самозащиты, ни к чему не привело и самими же дворянами было признано недостаточным, непригодным и вредным. Затем оставалось одно только с