‹‹   Головна

ЖУРНАЛ СЛІДСТВА

[Кирило-Мефодіївське товариство: У 3 т. — К.: Наук. думка. 1990. — Т. 3. — С. 325-384.]

№ 447

1847 p. березня 17 — червня 14. — ЖУРНАЛ СЛІДСТВА III ВІДДІЛЕННЯ В СПРАВІ КИРИЛО-МЕФОДІЇВСЬКОГО ТОВАРИСТВА

І. (березня 17 — квітня 24)

Тетрадь первая

Журнал действий III отделения С. е. и. в. канцелярии по делу колежского секретаря Николая Ивановича Гулака и Славянского общества ¹.

1847 г. марта 17.

Было получено отношение г-на генерал-адъютанта Бибикова о доносе студента Киевского университета Петрова, что существует Славянское общество ², стремящееся как к соединению всех славян, так и к учреждению в России республиканского правления.

Того же числа это отношение было доложено государю наследнику цесаревичу и получено повеление арестовать Гулака и осмотреть все его бумаги.

Марта 18

Обер-полицмейстер Кокошкин и генерал-лейтенант Дубельт арестовали Гулака и все его бумаги доставили в III отделение.

Того же 18 марта был Гулак допрошен генерал-лейтенантом Дубельтом, действительным статским советником Сагтынским и камергером Писаревым, который допущен к допросу по желанию генерал-адъютанта Бибикова потому, что по знанию местных соотношений он, Писарев, в этом деле может быть употреблен с пользою.

Гулак ни в чем не сознался, но уличен найденным у него в шкатулке кольцом с буквами: «св. Кирилл и Мефодий!» и другими бумагами.

Во время арестования Гулака он пошел в отхожее место, из предосторожности сопровождал его туда полицейский служитель, а частный пристав Юнкер приказал осмотреть нечистоты, в которых и найдена брошенная Гулаком рукопись, писанная его рукою.

Рукопись заключает в себе 109 параграфов разных демократических идей, направленных к уничтожению всякого рода властей, и воззвания к украинцам, великороссиянам и полякам.

Из доноса студента Петрова видно, что эту рукопись Гулак и товарищ его Навроцкий называли «Законом божиим».

Марта 19

Рассматривали все бумаги и письма Гулака, в коих найдено, что переписка в духе славянском была у него с бывшим учителем С.-Петербургской гимназии Кулишем, ныне находящимся за границей для изучения славянских наречий по поручению министерства народного просвещения, с бывшими студентами Киевского университета Белозерским и Марковичем, из коих первый служил в Полтаве и намерен был ехать за границу, а второй находится в Киеве, с Павлом Ашаниным, двоюродным братом Гулака, служащим в уланах Херсонского военного поселения.

В письме Белозерского упоминается, что он нашел в Полтаве несколько благородномыслящих ³, по его мнению, людей и встретился там с одним офицером из Образцового полка, сыном генерала, воспитывавшимся в Пажеском корпусе, который высказал, по его заключению, дельные мысли, и это единственный человек, от которого можно ожидать, что со временем переведет слова на дело. В том же письме Белозерского говорится о Кулише, что он составил христианские правила. Называет Шевченку гениальным человеком, способным угадывать потребности народа и целого века.

В письме Марковича выхваляется горячая любовь Гулака к родине и излагается обещание, что может вполне на него надеяться.

Ашанин пишет, что неужели он, Гулак, считает его способным сделаться когда-нибудь великим завоевателем или монархом?

Кроме сего, в письмах упоминаются имена: Навроцкого, о котором показывает и Петров, как на участника Гулака, Посяденко, Андрузского и Тулуба, по случаю ссоры Посяденки с Андрузским. Посяденко пишет, что на время удаляется от их христианского общества, но что дух его никогда от оного не удалится, ибо в самой глубине души положена мысль, никому еще не ведомая, и что прежде, нежели он увидел Костомарова, душа его уже принадлежала обществу, которого никто из них не знает.

После рассмотрения этих бумаг делались Гулаку снова допросы, но он остался при прежнем своем запирательстве.

Составлен доклад государю наследнику цесаревичу о дозволении послать за Навроцким и требовать сюда других лиц, кои окажутся к делу Гулака прикосновенными, но доклад сей не был представлен его императорскому высочеству.

Марта 20

Дубельт, Сахтынский и Писарев возобновили увещания и допросы, но безуспешно. Предписано по высочайшему повелению по эстафете генерал-адъютанту кн. Долгорукову арестовать Навроцкого и со всеми его бумагами доставить в С.-Петербург под присмотром самого благонадежного и верного чиновника. Переписана набело рукопись: «Закон божий». Получено отношение генерал-адъютанта Бибикова с подлинным показанием студента Петрова.

Марта 21

Деланы допросы Гулаку о тех лицах, которые упомянуты в его письмах, и разрешено генерал-адъютанту Бибикову осмотреть в Киеве бумаги Костомарова, Посяденко, Андрузского, Мар[к]овича, Тулуба и Шевченко, ежели сей последний возвратился в Киев, и ежели окажется в их бумагах что-либо подозрительное, то арестовать и доставить в С.-Петербург.

Министрам финансов и внутренних дел предложено сделать распоряжение о задержании помещика Савича на границе при возвращении его в Россию и доставлении его со всеми бумагами в С.-Петербург.

Послано к хозяйке, у которой жил Гулак, дворянке Плаксиной, узнать, не посещал ли Гулака и не спрашивал ли об нем кто-нибудь после его арестования. Дознано, что в квартире его никто не был, но доставлено в III отделение письмо на имя Гулака от управляющего имением его родителя (300 душ в Полтавской губ.) Антонова, в котором доносит о предметах хозяйственных.

Сделано распоряжение об отыскании Шевченко (художник С.-П[етербургской] академии), который, как из показаний Петрова видно, поехал в С-П[етер]бург с Гулаком, по показанию Гулака, остался в Черниговской губернии в Борзенском уезде.

Писано в министерство внутренних дел, когда и куда выдан заграничный паспорт помещику Савичу, и получен ответ, что паспорт ему выдан в октябре 1846 года в Германию, Италию, Швейцарию и Бельгию для излечения болезни, а также для хозяйственных и коммерческих надобностей.

Гулак, чувствующий потребность занятий, просил книг. Ему объявлено, что ежели он решится сделать искренние и откровенные показания, то всякое его желание будет исполняемо. Но несмотря на новые при этом случае убеждения, он по-прежнему объявил, что говорить запрещает ему совесть, поэтому в просьбе Гулака отказано.

Переписано набело первоначальное показание студента Петрова, доставленное генералом Траскиным к генерал-адъютанту Бибикову.

Марта 22

При развитии дела Гулака по справке оказалось, что в III отделении находится предупреждение г-на генерал-фельдмаршала кн. Варшавского о пребывании в Бреславле дворянина Московской губ. Чижова, который говорил нашему агенту, что поедет в Рим, а оттуда в Сербию, Албанию, Далмацию и Кроацию, но о причине своей туда поездки говорить не хотел. На вопрос нашего агента: «Для чего он носит бороду?» — Чижов отвечал, «что около Москвы много помещиков запущают бороды, дабы сблизиться с русскими купцами и крестьянами и тем скорее уничтожить разницу между дворянством и нижним классом народа».

Хотя от московского генерал-губернатора получены о Чижове сведения одобрительные, но как теперь нет сомнения, что он принадлежит к Славянскому обществу, то в отношении его и сделано такое же распоряжение, какое сделано насчет помещика Савича, то есть сообщено министрам финансов и внутренних дел о задержании его на границе при обратном следовании в Россию.

Из бумаг Гулака видно, что он имел переписку в духе славянских идей с бывшим учителем С.-П[етер]бургской гимназии Кулишем, отправившимся за границу по распоряжению министерства народного просвещения, а потому насчет Кулиша ⁴ сделано распоряжение, какое сделано насчет Савича и Чижова, то есть предложено министрам финансов и внутренних дел задержать его на границе при возвращении в Россию.

Сообщено генерал-адъютанту Адлербергу высочайшее повеление удерживать и доставлять в III отделение все письма, какие будут адресованы на имя Гулака.

Марта 23

Генерал-адъютанту кн. Долгорукову сообщено высочайшее повеление о сделании распоряжения, чтобы находящийся в Полтавской губернии дворянин Василий Белозерский и остановившийся при проезде из Киева в Борзенском уезде Черниговской губернии художник Шевченко, если он доселе остается в Черниговской или других вверенных кн. Долгорукову губерниях, были немедленно задержаны и со всеми бумагами доставлены в С.-Петербург в III отделение. Ему же писано, чтобы уведомил, кто был в Полтаве в сентябре 1846 г. офицер Образцового полка, сын генерала, учившийся в Пажеском корпусе, которого Кулиш описывал как человека, подающего для них большие надежды.

Гулаку предложены были подробные вопросы о всех намеках на тайное общество и других сомнительных местах в письмах к нему Кулиша, Белозерского, Посяденки, Марковича и Ошанина, также в его, Гулака, бумагах; но в ответах своих он каждое место объясняет в благовидном смысле, например: предпринимаемые труды относит к литературе и проч[ее] или отзывается неведением того, что писали к нему друзья его. Словом, он ничего не открыл существенного и продолжает упорствовать в сознании. Сообщено военному министру высочайшее повеление о предписании кому следует, чтобы у служащего в одном из поселенных полков в Херсонской губернии офицера Ошанина, к которому Гулак писал, что он может сделаться великим, завоевателем или монархом, произведен был строжайший обыск, чтобы все бумаги, в коих окажутся мысли возмутительные или относящиеся до тайного общества, были тотчас представлены в III отделе ние, с тем чтобы то обстоятельство, не следует ли над Ошаниным учредить надзор, или подвергнуть аресту, или же доставить самого в С.-Петербург, судя по важности бумаг, кои будут у него найдены, предоставлено было усмотрению ближайшего главного начальства. Ему же писано о собрании сведений и насчет того офицера Образцового полка, который в сентябре 1846 г. был в Полтаве и о котором уже писано к генерал-адъютанту кн. Долгорукову.

Наместнику Царства Польского сообщены подробности настоящего дела и о сделанных распоряжениях к задержанию на границе, при возвращении в Россию, Савича, Кулиша и Чижова на тот случай, чтобы о задержании их сделано было распоряжение и по границе Царства Польского, если они предпримут обратный путь в Россию через Царство.

Март, 24

Шеф жандармов г-н генерал-адъютант гр. Орлов лично делал Гулаку самый строгий допрос и самые краткие отцовские увещания, описал ему картину различия между данной им присягой перед господом быть верным подданным государю и честным словом, данным нескольким молодым людям, не показывать правды, объяснил ему все пагубные последствия его упорного запирательства и того несчастья, в которое он ввергнет и себя, и отца, и мать свою. Видно было, что Гулак был тронут до глубины души, он плакал и, казалось, готов был последовать благим советам графа, но упорство превозмогло, и он остался при прежних ответах: «Не знаю!» Тогда гр. Орлов дал ему три дня на размышление и предупредил его, что по истечении этого срока вся тягость закона падет на него и что тогда уже не будет никакой возможности облегчить его участь.

За сим послано к отцу Гулака письмо, в котором выражено все упорство сына и предложено, чтобы отец написал от себя к сыну с убеждением открыть истину или даже сам приехал бы для его увещания.

В конце этого письма приказано Гулаку написать и он написал, что слышал лично все увещания гр. Орлова. Наконец, сообщено гр. Протасову о командировании в III отделение способного и просвещенного священника для религиозного увещания весьма важного, но упорного преступника.

Марта 25

При отношении генерал-адъютанта Бибикова от 18 марта за № 909 было доставлено в III отделение сочинение в рукописи «Гайдамаки». Эта рукопись рассмотрена и заключает в себе два рассказа самовидца — казака, бывшего в отряде кн. Любомирского, который начальствовал польскими войсками в Полонном, по всей вероятности, в конце XVII столетия.

Первый рассказ о том, как войско кн. Любомирского окружило однажды шайку гайдамаков, или наездников, составленную под начальством казака Чуприны из запорожцев и других бродяг, и каким образом часть гайдамаков при сем случае спаслась, прорвавшись сквозь ряды поляков, а прочие, и в том числе Чуприна, погибли.

Второй рассказ о том, каким образом самовидец этот послан был кн. Любомирским разведать, где скрывается другая разбойничья шайка гайдамаков, грабивших окрестные места, под начальством казака Чертоуса, как он отыскал эту шайку, к ней присоединился, потом ушел с ночлега для донесения кн. Любомирскому; наконец, каким образом кн. Любомирский окружил гайдамаков в указанном месте и как они погибли вместе с Чертоусом от ядер и картечи польского отряда.

В юго-западных губерниях и Малороссии есть следующее обыкновение: во время ярмарок, когда собирается много народа, является непременно какой-нибудь старик, который рассказывает или поет песню о каком-либо происшествии из истории борьбы казаков с поляками и татарами — другие слушают. Помянутые два рассказа принадлежат к этому роду.

Сделан был вопрос Гулаку: не переменил ли он намерения упорствовать и, в таком случае, не желает ли, чтобы ему были даны письменные припасы для написания истины? Гулак отверг это предложение.

Распоряжение 24 марта о том, чтобы отец Гулака написал к сыну увещание и даже чтобы сам для того приехал, отменено, а писано только к отцу о непреоборимом упорстве сына и о том, что этим упорством он увеличивает свою вину, а следовательно, и наказание.

Марта 26

Военный министр, вследствие запроса 23 марта, уведомил, что офицер Ашанин, к которому Гулак писал, что он может сделаться великим, завоевателем или монархом, есть поручик Новоархангельского уланского полка; а тот офицер Образцового полка, который в сентябре 1846 г. был в Полтаве и которого Белозерский ⁵ описывал как человека, подающего для них большие надежды, есть сын начальника 12-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Бушена, учившийся в Пажеском корпусе и ныне служащий поручиком в Азовском пехотном полку Николай Бушен; он потому находился в 1846 г. в Полтаве, что был послан туда из переменяющегося состава Образцового полка для показания правил фронтовой службы воспитанникам Петровского кадетского корпуса.

Генерал-адъютант кн. Чернышев присовокупил, что для осмотра бумаг поручика Ашанина и, если бумаги окажутся возмутительного содержания, для доставления его в С.-Петербург, по важности настоящего дела, отправлен, с высочайшего разрешения, старший адъютант при дежурном генерале главного штаба е. и. в. штаб-капитан Огарев и что государь император с тем вместе высочайше повелеть соизволил командировать офицера фельдъегерского корпуса для доставления в С.-Петербург и поручика Бушена. Таковая монаршая воля уже исполнена.

Сего 26 марта Гулаку опять был сделан вопрос: готов ли он показать истину и начертать оную письменно? «Я остаюсь при прежних показаниях!» — отвечал Гулак.

Марта 27

По высочайшему повелению был истребован от гр. Протасова образованный и опытный священник для увещания Гулака. Для сего избран был протоиерей Малов.

27 марта Малов был допущен к Гулаку, и вот в чем состоит письменный отчет Малова:

«Вид его, Гулака, был печален, но не дик, взоры томны, но кротки и смиренны.

Когда я начал говорить ему, чтобы он открыл правительству полную и чистую истину всего того, о чем его спрашивают, он с тихостию отвечал мне: «Нет, отец мой, сего сделать я не могу».

Когда я начал спрашивать о причине таковой невозможности, он отвечал мне: «На сохранение сей тайны я дал клятвенное слово, которого никогда и ни за что не нарушу».

Когда я начал доказывать ему всем, что есть святого и досточтимого, что всякое честное, клятвенное слово, а особливо если оно дано в каком-либо преступном начинании есть явный грех и нарушение священнейшей клятвы, которая изрекается нами в верноподданнической присяге, он заплакал, заплакал горько и отвечал мне: «все это справедливо, но я не могу».

Когда я спрашивал у него, что же это за тайна и в каком деле правительство хочеть дознать от него истину? Он отвечал: «Правительство это уже знает; впрочем, это некоторые несбыточные мечты, которыми увлекается иногда молодость; мечты сии сами бы собой разрушились, но, вероятно, кто-нибудь нас подслушал, и дело сие получило гласность».

Я сказал ему: «Вы произнесли слово «нас подслушал!», следовательно, в вашем деле были и некоторые другие участники». Он отвечал: «Были, но по силе взаимной нашей клятвы я их не наименую никогда. Знаю, что я сильно оскорбляю господа бога, жестоко огорчаю моих родителей, но мое честное слово я сохраню, какая бы участь меня ни постигла; я вполне предаюсь промыслу божию».

В заключение всей беседы, которая сопровождалась непрестанным плачем, он сказал мне: «Отец! Прошу вас об одной милости, удостойте меня святого причащения». На сие я сказал ему: «Если Вы сознаетесь всесовершенно в том, чего требует у вас правительство, Ваше желание я исполню с радостию, но если продолжите Ваше упорство, сего сделать я не могу». При сих словах моих он зарыдал еще более и сказал мне: «Если не для причащения, то хотя из христианской жалости навещайте меня».

Вообще в разговорах его я не заметил ничего сильно злостного и враждебного; все оные сопровождались мягкостью и сокрушением».

Марта 28

Писано генерал-адъютанту кн. Долгорукову о доставлении сведений насчет поведения, образа мыслей и степени благонамеренности родителя Гулака.

Составлен всеподданнейший доклад, в коем подробно изложены все сведения, имеющиеся доселе о Славянском обществе, допросы Гулака, имена соучастников его и степень прикосновенности их к обществу, распоряжения, сделанные к обыску и доставлению их в Петербург, и все меры, принятые к полному объяснению дела.

Предложено протоиерею Малову посещать Гулака в течение 28, 29 и 30 марта и дано наставление, чтобы он, Малов, продолжая кроткие убеждения, употреблял иногда и выражения строгие; доказывал бы Гулаку, что кроме преступления перед правительством и государем он согрешает и перед господом и описал бы ему всю важность, заключающуюся в его преступном упорстве.

На вопрос Малова, должен ли он о его посещении Гулака донести митрополиту, дано ему по этому предмету разрешение, но с тем, чтобы в донесении своем не входил ни в какие подробности, а донес бы только, что был приглашен для увещаний арестанта, упорствующего в открытии истины.

Предписано генерал-лейтенанту Перфильеву подробно донести о том, что ему известно в Москве насчет Славянского общества, об именах тех, которые слывут славянофилами, об образе их мыслей, занятий и обо всем, до них относящемся, а также, не питают ли они каких-либо политических замыслов.

Справлялись в бывшей квартире Гулака, не был ли кто в оной и не спрашивал ли о Гулаке. Хозяйка квартиры объявила, что в первый день пасхи приходил некто Вородинов, что Вородинов, получив ответ о неизвестности, где находится Гулак, тотчас ушел, более ни о чем не расспрашивая, и что этот Вородинов раза три и прежде приходил к Гулаку ⁶.

Протоиерей Малов во второй раз посетил Гулака, объяснял ему обязанности христианина и верноподданного, толковал важность всеподданнейшей присяги и ничтожность перед оною данного им кому-то обета, говорил о его родителях и сестрах. Гулак, по-видимому, был вполне растроган; плакал и показал совершенную преданность богу и всем постановлениям религии; но на все вопросы о тайном обществе и соучастниках отвечал: «Я дал обет богу молчать, и прав ли оный или не прав, я оного не нарушу. Я Вам сказал уже, что никакого открытия сделать не могу, и, связанный обетом, теперь повторяю Вам также. Обет мой перед богом, за мною его исполнение. Что господь со мной ни сделает, моему обещанию я не изменю». Никакие убеждения Малова не могли победить его упорства.

Марта 29

Гулаку предложены были вопросы как о тех лицах, которых он посещал в С.-Петербурге, так и о тех, которые у него бывали.

На это Гулак ответствовал, что он посещал: тайного советника Скребицкого, ректора университета Плетнева, директора 2-го кадетского корпуса Бибикова, писательницу Ишимову и служащего в министерстве государственных имуществ чиновника Иславина; а у него на квартире несколько раз были находившийся в Дерпте, когда он, Гулак, там учился, Кузьма Вородинов и бывший студент Дерптского университета Вильцын, что они посещали его только по старому знакомству и он с ними не имел никаких разговоров, кроме самых общих; более же никто не бывал.

Сделано распоряжение, чтобы генерал-адъютант Кокошкин и генерал-лейтенант Дубельт отобрали бумаги у Вородинова, чтобы оные были рассмотрены в III отделении и чтобы Вородинов был оставлен под арестом, ежели в его бумагах найдено будет что-нибудь подозрительного.

От почтдиректора Прянишникова доставлены пакет, полученный из Новой Праги Херсонской губ. на имя ректора университета Плетнева для передачи Гулаку и копии с писем, заключающихся в том пакете. Оба сии письма писаны к Гулаку от отца его, который выражает удовольствие свое, что сын его познакомился с Плетневым и другими почтенными людьми и делает ему наставление в следующих, между прочим, выражениях: «Перед тобой раскрылся теперь новый свет, новые люди и новая жизнь. Будь деятелен и решителен; не бойся неудач, неудачи с каждым случаются; не смущайся, если тебе что и не удастся, а старайся достигать своей цели с твердою волею».

К обер-полицеймейстеру послано 15 руб. серебром для раздачи в награду тем нижним полицейским чинам, которые после арестования Гулака нашли брошенную им рукопись под заглавием: «Закон божий».

Протоиерей Малов в третий раз был допущен к Гулаку, и в третий раз убеждения остались бесполезны.

Малов сделал ему вопрос: любит ли он государя? Гулак с какою-то торжественной радостью отвечал: «Люблю, отец мой, любил всегда и буду любить до конца моей жизни, как отца отечества и помазанника господня, люблю весь державный дом его, но я раб моего обета; быть может, оный и безрассуден, однако же я умру и слово, произнесенное во имя божие, унесу в гроб мой; пусть буду я жертва мечтательности жалкой и необдуманной».

Когда Малов уходил от Гулака, то сей последний сказал ему: «Если Вы хотите еще меня порадовать, го приходите для утешения меня в моем узничестве, а не для преклонения меня к открытию истины; я сказал Вам решительно, говорил это и прежде Вас другим, что буду молчать и с сим молчанием останусь навсегда».

Марта 30

Протоиерей Малов в четвертый раз увещевал Гулака, но все безуспешно: «Не могу, не могу, — сказал Гулак, — не по упрямству, а по силе моего обета».

Марта 31

Генерал-адъютант Кокошкин и генерал-лейтенант Дубельт арестовали посещавшего коллежского секретаря Гулака бывшего студента Дерптского университета Кузьму Васильевича Вородинова и со всеми его бумагами доставили в III отделение.

Вородинов, сын купца Полтавской губ., 27 лет от роду, показал, что приехал в С.-Петербург в декабре 1845 г. для приискания должности учителя в одном из уездных училищ, но на все просьбы получал отказы в министерстве народного просвещения, потому что на означенные места весьма много имеется в виду других кандидатов. Поэтому он предполагает отправиться в Киевский или Харьковский учебные округа для приискания себе там должности. Он жил на счет матери, которая присылает ему на содержание деньги.

С Гулаком он был знаком еще в Дерпте, а потому и здесь несколько раз посещал его по старому знакомству, но не имел с ним никаких разговоров, кроме самых обыкновенных.

В книгах и бумагах его не заключается ничего подозрительного: книги учебные, по части математики, географии и проч[ие]; бумаги — только письма от брата и зятя, родственного содержания. Посему Вородинов со всеми его бумагами и отпущен из III отделения.

С Вородинова взята подписка, что он никому не будет объявлять о том, что был истребован в III отделение и что бумаги его были рассматриваемы, подвергаясь в противном случае ответственности по закону. Подобные подписки приказано брать и со всех тех, которые по настоящему делу будут допрашиваемы и окажутся невинными.

Апреля 1

Генерал-адъютант гр. Орлов, прибыв в III отделение, вновь лично предложил Гулаку словесные и письменные вопросы по всем предметам дела о Славянском обществе, но Гулак и словесно и письменно на все вопросы отвечал: «Не знаю!». Таким образом, он и при новом допросе показал прежнее, ничем не преоборимое упорство.

За сим, в ожидании доставления в С.-Петербург других арестантов, Гулак отправлен в Алексеевский равелин; а коменданту крепости сообщено, чтобы Гулака, как закоренелого и доказанного политического преступника, увеличивающего вину свою необыкновенным упорством, содержали в равелине самым строгим образом, в совершенном уединении, не допуская никого к нему и не давая ему ни книг, ни других предметов развлечения.

Апреля 2

Генерал-адъютанту гр. Кисилеву сообщено о немедленном арестовании и доставлении со всеми бумагами в III отделение служащего в министерстве государственных имуществ чиновника Иславина, которого посещал Гулак.

Генерал-адъютанту Адлербергу объявлено высочайшее повеление о сделании распоряжения, дабы все письма, кои будут пересылаться по почте к находящимся за границей Савичу, Кулишу и Чижову, были подвергаемы перлюстрации.

Представлена г-ну шефу жандармов записка, извлеченная из дел III отделения, о том, что находящиеся за границею польские выходцы под руководством Адама Чарторижского еще с 1845 г. замышляют также о соединении всех славянских племен в одно царство, полагая разделить оные на четыре штата:

1) Русско-славянский,

2) Польско-славянский,

3) Чехо-славянский и

4) Иллиро-славянский, с тем, чтобы каждый штат управлялся сообразно своим правам и обычаям, на либеральном основании, но под одним федеративным господством. В Париже учреждено с этой мыслью общество, называемое «Славяно-народное владо», которое рассылает своих агентов и старается разными другими средствами распространять свои замыслы. Хотя из дела о Славянском обществе св. Кирилла и Мефодия доселе не видно, чтобы члены оного были в сношениях с польскими выходцами, но весьма вероятно, что действия Парижского славянского общества подали мысль и нашим молодым людям, уроженцам Малороссии, мечтать о восстановлении прежней вольницы на их родине.

Апреля 3

У Гулака найдены еще устав Славянского общества и другой экземпляр тетради, называемый «Закон божий», на русском и малороссийском наречиях. При сличении почерков, коими писаны сии бумаги, оказалось несомненным, что устав писан Белозерским, а почерк тетради «Закон божий» весьма близок к почерку Гулака.

По этому случаю составлены Гулаку два вопроса: 1) кем писаны упомянутые бумаги; 2) если уличаемый новыми доказательствами он окажет полное сознание, то объявил бы имена соучастников и все, что ими предпринято и предположено предпринять для достижения цели их общества.

Гулак отвечал: «Не знаю!»

В 5 часов вечера доставлен в III отделение столоначальник I департамента государственных имуществ титулярный советник Владимир Иславин со всеми его бумагами и вещами.

В вещах и бумагах его, по самом внимательном рассмотрении оных, не оказалось ничего подозрительного. Переписку он вел преимущественно со своими родными. Содержание писем или родственное, или относится до обыкновенных случаев жизни и не наводит ни малейшего подозрения ни в каком политическом отношении. Не только имен Гулака, Кулиша, Савича, Белозерского и других, видимых из дела о Славянском обществе, но вовсе нет писем ни из западных губерний, ни из Малороссии.

Большая же часть бумаг Иславина относится до его службы и ученых занятий. Он был послан своим начальством в Архангельскую губ. для устройства быта самоедов. Пробыв там 7 месяцев, он представил начальству огромный отчет, из которого потом составил и напечатал книгу о самоедах, описав их образ жизни, поверья, нравы, ремесла и разные замятия. Множество бумаг по этому предмету доказывает, что все внимание его обращено было на службу и литературный труд, проистекший из тех же служебных занятий.

Между вещами его нет ни кольца, ни образа св. Кирилла и Мефодия и вообще ничего относящегося к делу о Славянском обществе. Гулак был знаком с ним только потому, что они в одно время учились в Дерптском университете, и бывал у него и в С.-Петербурге несколько раз, но не вел никаких разговоров, кроме самых обыкновенных.

Иславин в 10 часов того же вечера, 3 апреля, отпущен из III отделения и от него взята подписка, что он никому не будет объявлять об осмотре бумаг его.

Апреля 4

Шеф жандармов, сообщив генерал-адъютанту гр. Киселеву как о том, что бумаги Иславина не только не заключают в себе ничего сомнительного, но, напротив, доказывают его полезную деятельность, обращенную преимущественно на службу, так и об освобождении его из III отделения, просил, чтобы означенный случай не имел для Иславина никаких неприятных последствий по службе.

Генерал-адъютанту Кокошкину послано 200 руб. серебром, всемилостивейше пожалованных частному приставу Юнкеру в награду деятельности и распорядительного поступка его при отыскании после арестования Гулака рукописи «Закон божий». В то же время упомянутая сумма, по высочайшему повелению, потребована от министра финансов на известное е. и. в. употребление.

Апреля 5

Всеподданнейший доклад о Гулаке, с относящимися к оному приложениями, был препровождаем к г-ну военному министру, который по прочтении возвратил сии бумаги.

Составлена для г-на шефа жандармов записка о степени прикосновенности к делу о Славянском обществе Кулиша.

Апреля 6

Генерал-адъютант Бибиков доставил донесение к нему киевского гражданского губернатора Фундуклея и попечителя Киевского университета генерал-майора Траскина насчет осмотра бумаг тех из лиц, прикосновенных к делу о Славянском обществе, которые находятся в Киеве.

Из сих лиц бывший студент Маркович выбыл из Киева и должен находиться в Переяславле; но осмотрена была квартира его, в которой оказались бумаги, несколько сомнительные, почему в Переяславль послан чиновник для арестования Марковича.

Адъюнкт Костомаров при обыске у него бумаг сам предъявил кольцо с надписью св. Кирилла и Мефодия и сделанный им перевод одного места из революционного польского сочинения. В двух письменных показаниях своих Костомаров объяснил, что кольцо им изобретено, но только из уважения к памяти первых просветителей славян; что подобные кольца носили еще Гулак и Навроцкий, что он, Костомаров, в обществе этих молодых людей, а также Посяденко и Марковича иногда рассуждал и о славянстве, что, не ручаясь за других, он не замечал в этих беседах и действиях никакого тайного общества и злоумышления, что упомянутый перевод из польского сочинения он давал списать Гулаку, и в этом признает себя виновным. Между бумагами его найдены некоторые, относящиеся до славянства. Посему Костомаров вместе с его бумагами и отправлен в С.-П[етер]бург.

Еще забрано несколько бумаг у студента Посяденко, а у студента Тулуба не оказалось никаких.

Студент Андрузский выехал из Киева к родителям своим в г. Пирятин, а художник Шевченко не возвращался в Киев.

От студента Петрова требовалось объяснение, не имеет ли он новых сведений о Славянском обществе. Он показал, что сверх прежнего донесения его ему известно только то, что Маркович и после того намерен был продолжать свои действия в духе означенного общества.

Генерал-майор Траскин при этом случае просит оправдать его перед министром народного просвещения в том, что он по причине тайны настоящего дела не донес об означенных распоряжениях.

Апреля 7

Государю императору благоугодно было повелеть, дабы шеф жандармов обо всем этом деле лично, без всякой переписки, объяснился с гр. Уваровым.

По высочайшему повелению сообщено генерал-адъютанту Бибикову, дабы он приказал студента Петрова, который первый донес о существовании Славянского общества, немедленно прислать в С.-П[етер]бург в III отделение, не в виде арестанта.

Прапорщик фельдъегерского корпуса Федотов доставил в С.-П[етер]бург в III отделение из м[естечка] Красного, что близ Тульчина, Азовского пехотного полка поручика Бушена.

Об этом всеподданнейше доложено государю императору как равно и о том, что к рассмотрению привезенных с ним бумаг и вещей тотчас приступлено.

Его величество повелел: «Ежели что важное будет открыто, прислать к его величеству сего же числа».

По осмотре бумаг Бушена оказалось, что оные состоят из множества писем, наиболее от родителей, братьев и сестер его, а самая меньшая часть от офицеров-сослуживцев. Первые описывают одни домашние дела, последние извещали его о перемещении и наградах сослуживцев, о театрах, балах и подобных предметах. У Бушена все письма расположены по годам, и обращено было особенное внимание на 1846 г., то есть на тот год, когда Бушен находился в Полтаве; ко письма и этого года точно такого же содержания, как прочих лет, и не заключают в себе ничего особенного. В одном только письме, от брата его Алексея, просят его о присылке книги «Leo memoires dún maĉtra dármej» ⁷. Книга сия запрещенная.

В прочих бумагах Бушена находятся списанные им разные стихотворения Пушкина, Лермонтова, Козлова, Бенедиктова и других писателей; также история русской литературы, лекции о словесности, выписки из церковной истории и разных исторических сочинений.

Книги его состоят из стихотворений, романов, учебных руководств и духовного содержания, как-то: молитвенники, «О подражании Христу» и проч[ее].

Между вещами его не оказалось ни кольца, ни образа св. Кирилла и Мефодия.

Вообще в бумагах и вещах Бушена нет ничего ни запрещенного, ни сомнительного. Даже нигде не упоминается об именах Гулака, Белозерского, Навроцкого и ни об одном из тех лиц, кои значатся в деле о Славянском обществе.

Об этом доложено государю императору.

Апреля 8

Генерал-адъютанту Бибикову объявлено высочайшее повеление, чтобы при допросах лиц, прикосновенных к делу о Славянском обществе, присутствовал действительный статский советник Писарев.

Генерал-адъютанту кн. Долгорукову сообщено высочайшее повеление об отправлении благонадежного чиновника в Пирятин для осмотра бумаг и вещей студента Андрузского, и если в оных окажется что-либо наводящее сомнение, то отправить его с означенными бумагами и вещами в С.-Петербург, в III отделение С. е. и. в. канцелярии в сопровождении благонадежнейшего и верного чиновника под самым строгим надзором.

Составлена опись бумагам и книгам поручика Бушена, содержание коих объявлено в докладной записке 7 апреля. Опись сия приобщена к делу.

Предложены были Бушену следующие вопросы:

1. Каким образом в 1846 г., находясь в Полтаве, Вы познакомились с бывшим студентом Киевского университета Белозерским?

2. Не открывал ли он Вам каких-либо мыслей и намерений о соединении всех славянских племен, о восстановлении самостоятельности Малороссии; о составленном по этому случаю тайном обществе и вообще о политических замыслах, и ежели открывал, то подробно объясните все его разговоры по означенным предметам, и не были ли Вы сами увлечены в его замыслы?

3. Почему Белозерский в одном из своих писем объяснял, что Вы в несколько свиданий довольно с ним сблизились; что он слышал от Вас дельные мысли, высказанные со скромностью человека, который только начинает учиться, что Вы были у него перед выездом и прощались так, как будто непременно когда-нибудь увидитесь и доскажете то, чего не высказали вполне, что Вы обещали серьезнее заниматься в Петербурге, чем в Полтаве, хотя у Вас и там даже была библиотека, что от Вас можно ожидать, что со временем Вы, несмотря на разного рода искушения, переведете слова в дело, тогда как большая часть ограничивается только словами.

Апреля 9

Поручик Бушен составил ответы, в которых уверяет, что решительно не постигает, что могло дать повод Белозерскому представить об нем такое неправильное понятие! Что ни к какому обществу он не принадлежит и ни о каком обществе не знает.

Писано успокоительное письмо к отцу Бушена генерал-лейтенанту Бушену.

9 апреля в 10 часов вечера доставлен из Варшавы в III отделение Кулиш.

Сейчас приступлено к обзору его бумаг. По рассмотрению части оным оказалось:

1. Рукопись, писанная рукой Белозерского, «Закон божий» на малороссийском наречии — это вполне та самая рукопись, которой два экземпляра найдены у Гулака.

2. Записка руки Кулиша, в которой исчислено, сколько экземпляров и к кому послано книг под названием «Летопись Самовидца о войнах Хмельницкого» и «Украинские предания».

Здесь же находится счет «деньгам для добрых дел», что возрождает мысль, не было ли у них кассы общества.

3. Рисунок, изображающий голову малороссиянина, отрубленную саблей и терзаемую орлом, а вверху рождающаяся луна.

На этом кончился разбор в ночь с 9 на 10 апреля. Между бумагами и письмами Кулиша есть много таких, которые с первого взгляда заключают в себе намеки и выражения весьма подозрительные, требующие внимательного и продолжительного рассмотрения.

Апреля 10

Фельдмаршалу кн. Варшавскому сообщено высочайшее повеление о доставлении в С.-Петербург Белозерского.

К нему же препровождено письмо, которое Кулиш писал к своей жене.

Окончено рассмотрение бумаг Кулиша и Белозерского ⁸ и составлена из них подробная выписка.

Сверх объясненных в журнале 9 апреля рукописи под названием «Закон божий», записки о рассылке к разным лицам книг, содержание которых относится до Малороссии и о каких-то «деньгах для добрых дел», наводящих сомнение, не имеет ли Славянское общество кассы и рисунка, изображающего голову малороссиянина с сидящим на ней орлом и саблею под нею, — в бумагах Кулиша и Белозерского найдено еще много других, доказывающих несомненно, что лица сии принадлежат к одним из ревностнейших последователей идей славянизма.

Особенное внимание обращает на себя рукопись Белозерского в виде рассуждения, в котором доказывается, что народы, по завету спасителя, должны быть свободными и если некоторые находятся под властью государей, то это неестественное состояние.

Применяя мысли сии к славянским племенам, сочинитель продолжает, что они должны стараться освободить себя из этого положения и соединиться в общество. Здесь изложены и правила для действий того же смысла, как правила Славянского общества, только распространенные и усиленные ложными рассуждениями. Главным средством, по мнению сочинителя, должно быть распространение образованности в народе, и еще предлагает он склонять к соучастию женщин, которые, как матери, могут иметь самое сильное влияние на детей своих. Вообще эта рукопись или послужила основанием устава Славянского общества, или есть истолкование этого устава. Еще замечательно, что эта рукопись черновая, следовательно, не перебелена с другой, а сочинение того, кто писал ее, — Белозерского. Принимая же во внимание, что в письме Марковича, найденном у Гулака, Белозерский назван «путеводной звездой к Вифлеему», рождается вопрос: не он ли есть зачинщик или один из главнейших действователей общества?

Далее найден проект просьбы к правительству о дозволении учредить в Малороссии на счет пожертвований училища, преимущественно для казачьих сыновей, дабы преподавать им начальные науки и разливать между ними образование, сообразное низшему классу народа. Хотя эта просьба изложена в благовидных выражениях, но в ней проявляется та же скрытая мысль, что распространение просвещения есть средство возбудить народ к мыслям о свободе.

Между бумагами Кулиша и Белозерского оказалась и та статья о гайдамаках, которою, по донесению студента Петрова, члены Славянского общества надеялись возбудить в малороссиянах прежний воинственный свободный дух, а также несколько стихотворений на малороссийском наречии, сочиненных, как должно полагать, художником Шевченкою; в них говорится о страданиях, о пролитой крови, цепях, кнуте, о Сибири и проч[ее], они исполнены ненавистью к правительству и, вероятно, сочинены с тою же целью — посеевать неудовольствие к властям в народе.

Несколько записок Кулиша о панславизме и возрождении народности, большей частью выписанных из сочинений бывшего профессора славянских наречий в Париже Cyprien ⁹ Робера; в них развивается идея о сродстве славянских племен о соединении их е одно целое и средствах к этому соединению. Из одного же листка, писанного Кулишом, виден путь, по которому молодые люди дошли до идеи о славянстве. Сначала они, предаваясь ученым и историческим изысканиям, остановились на мысли возобновлять и поддерживать все народное и древнее, а потом, более и более углубляясь в эту мысль, уже начали считать священными и достойными подражания одни старые обычаи и, наконец, присоединили к этому предположения политические, видя из истории древнюю вольницу некоторых славянских племен и не имея столько практических сведений в управлении народами, чтобы судить, до каких бедствий вольница может довести народы. Вероятно, этим-то путем Гулак, Кулиш, Белозерский и другие молодые люди от ученых трудов перешли к политическим злоумышлениям.

Еще отдельно от прочих письмо Вернадского с эфиопскими буквами. Хотя он сообщал эти буквы для сравнения с глаголитскою азбукою и хотя доселе не замечено, чтобы члены Славянского общества употребляли иероглифические письмена, но означенное письмо принято во внимание на тот случай, если впоследствии откроются бумаги, писанные символическими знаками.

Из бумаг Кулиша и Белозерского еще делаются известными несколько новых имен по Славянскому обществу: чиновник канцелярии киевского военного губернатора Ригельман, ревностно следящий за успехами славянства, учитель Подольской гимназии Чуйкевич, Максимович, Бодянский и другие. Хотя в письмах их везде проявляется главная идея — любовь к славянству, и особенно к Малороссии, но трудно решить, все ли означенные лица участвуют в политических злоумышлениях или некоторые из них только разделяют ученые труды славянофилов. В этих письмах несколько раз упоминается как подающий надежды тот дворянин Чижов, который находится за границею ¹⁰ и о задержании которого при возвращении его в Россию уже сделано распоряжение.

Что же касается до Кулиша, то не одни большие бумаги и письма, но даже краткие заметки, где он обозначал адреса или предметы для памяти, показывают, что он предан идее славянизма и находился в связях с людьми неблагонамеренными. Замечая, с кем надобно ему повидаться за границею, он отметил между другими Федора Чижова и в Париже известного польского выходца Мицкевича. Даже свою жену он любит особенно за то, что она по рождению и образу мыслей вполне малороссиянка и знает наизусть стихи Шевченки.

Наконец, в напечатанной книге Кулиша под заглавием «Повесть об Украине» ¹¹, пропущенной цензором Куторгою, находится много мест, показывающих, что он желал бы видеть другой порядок вещей в государстве.

Описывая с восторгом дух древнего казачества, песни малороссийские, в которых выражается любовь к вольности, он старается показать, что этот дух не простыл и доселе таится в малороссиянах; изображает распоряжения Петра Великого и преемников его, вводивших благоустройство в Украине, в виде страшных угнетений и подавления прав свободы. Замечательно еще, что на заглавном листе этой книги напечатано, что она составлена «для детей старшего возраста». Словом, книга эта сочинена Кулишом, видимо, вследствие правил устава славянского общества — приготовлять восстание славянских племен распространением просвещения и воспитанием детей.

Для окончательных улик не оказалось у Кулиша только кольца и образа во имя св. Кирилла и Мефодия.

Выписка из бумаг Кулиша и Белозерского представлена его и. в.

В 11 часов вечера того же 10 апреля доставлен в III отделение из Полтавы бывший студент Киевского университета Навроцкий.

При нем оказалось весьма мало бумаг, и те, кроме одной, состоят из писем, рассказов любовного содержания, ни в каком отношении не важным; одна же замечательная бумага — это стихи на смерть Пушкина соч[инения] Лермонтова, за которые он в 1837 г. был переведен из гвардии в Отдельный кавказский корпус.

Кольца и иконы во имя св. Кирилла и Мефодия не нашлось и у Навроцкого.

Апреля 11

В ½ 2 часа пополудни привезен в III отделение из Киева адъюнкт университета св. Владимира Костомаров.

Г[осподин] шеф жандармов лично предложил Костомарову вопросы. Он ответствовал, что ему неизвестно было о существовании общества, но он слышал многие разговоры о славянстве, о соединении славянских племен и подобных предметах. Он обещал написать все ему известное по этому предмету, что ему и дозволено, а между тем приступлено к разбору его бумаг.

В ½ 6 часа пополудни того же 11 апреля доставлен в III отделение из Киева студент Андрузский, имеющий 19 лет.

В бумагах его, при поверхностном обзоре оных, найден проект, им самим писаный: «О достижении равенства и свободы, преимущественно в славянских землях». Также разные стихи, большею частью на малороссийском наречии.

Апреля 12

Окончен разбор бумаг Костомарова. В них оказалось:

1. Рукопись, называемая «Закон божий», переведенная им на малороссийское наречие, из Мицкевичевой «Pielgrzymka» ¹², но в ней нет ни воззваний к славянам, ни устава Славянского общества.

2. Три легенды о св. Кирилле и Мефодии, записка о панславизме и записка же о славянских народах. В этих бумагах выражены все мысли славянистов о важности и вольности славянских племен в древние времена, о необходимом стремлении их слиться в одно целое и о надеждах, что это слияние рано или поздно непременно совершится.

3. Пять писем Кулиша к Костомарову. Из них видно, что Кулиш выше всего считает свою Малороссию и только о ней одной думает, а Костомаров заботится о всех славянских племенах. От этого происходили между ними ссоры, и Кулиш, опровергая мнение Костомарова о незначительности языка и характера малороссиян, в запальчивых выражениях доказывает чрезмерно великое значение Малороссии, пророчествуя, что перед силой этой страны падут все преграды и она достигнет своей вольности.

4. На нескольких листках малороссийские стихотворения возмутительного содержания и две книги стихов Шевченки, одна рукописная, хорошо иллюстрированная, а другая печатная. В стихах Шевченки также во многих местах проявляются вольные мысли.

5. Рукописная драма на польском языке без означения имени сочинителя; в предисловии этой драмы описаны необыкновенные стеснения, кои будто бы терпели Польша и Литва от сенатора Новосильцева и государя цесаревича Константина Павловича. Драма посвящена памяти трех политических преступников: Соболевского, Дашкевича и Кулаковского, высланных в 1822 г. из Литвы в разные губернии, и самая драма составлена из разговоров между собой тех же преступников, выражающих во всех словах и действиях своих ненависть к нашему правительству.

6. Кольцо с надписью имен св. Кирилла и Мефодия и печать с вырезкой слов: «Иоанна гл. VIII, ст. 32». В этом стихе сказано: «И уразумеете истину и истина освободит вы».

Того же 12 апреля окончено рассмотрение бумаг и студента Андрузского. Между ними оказались:

1. Два проекта, составленные самим Андрузским: «О достижении возможной степени равенства и свободы, преимущественно в славянских землях». В этих проектах Андрузский сначала полагает оставить в России самодержавное правление, ограничив государя только законами, им же изданными; потом ограничить государя представительными властями (депутатами), допущением оппозиционных журналов и проч[ее]; и, наконец, признавал, что лучше ввести республиканское правление. Относительно народных сословий он полагал сначала уничтожить дворянство и оставить одни производительные классы, купечество, цехи и земледельцев, присоединив к ним еще духовенство; потом, не уничтожая дворянство, определить точнее права дворян и принять меры к постепенному выкупу крестьян из крепостного состояния. Нижним воинским чинам он назначает 10-летний срок службы, а потом они должны быть по 5 лет дома и по одному лету в лагере, до конца 20 лет всей службы. В таком роде написаны проекты Андрузского — без системы, без твердых убеждений: сначала говорить одно, а там другое и везде сам себе противоречит. На вопрос: «Отчего это произошло?» — он отвечал, что старался составить лучшее, по его понятиям, государственное постановление, и записывал в тетрадь свою все, что ему приходило в голову.

2. Стихотворения самого же Андрузского, в которых он описывает мнимые бедствия малороссиян и угнетения, будто бы претерпеваемые ими от русских.

Андрузский показал себя самым откровенным молодым человеком. Нимало не скрывая собственных своих заблуждений и сам указывая в своих бумагах все преступное, он с величайшим простодушием изъясняет готовность объявить все, известное ему, о славянистах. При первом, поверхностном допросе он объяснил, что в Киевском университете существует как бы эпидемия политическая: почти все студенты заняты мыслями о государственном преобразовании и у многих находятся проекты разных конституций, что в Киеве Славянское общество имеет две главы: Костомарова и Шевченку, из которых первый принадлежит к умеренной партии, а второй к неумеренным, что главное правило Шевченки: «Кто предан государю — тот подлец, а кто либерал — тот благородный человек», что славянисты разделяются еще по племенам — на малороссиян, поляков и русских, но из них многочисленны только первые две партии, а из русских занимаются идеями славянизма не более четырех или пяти студентов, что киевские профессора не подают студентам повода к либерализму и читают лекции весьма осторожно, идеи же либерализма привозят к ним молодые люди из столиц, что в Москве считается главный корень славянизма, хотя там с этим не соединяют политических идей, а занимаются только исследованием древностей, наречий и историей славянских племен; Шевченко же распространил в Киеве то мнение, что и в Петербурге, и в Москве все следуют его правилу, то есть всех преданных государю называют подлецами, а либералов благородными людьми.

Писано его императорскому в[ысочеству] герцогу Лейхтенбергскому о доставлении сведений насчет художника Шевченки.

Предложены вопросы бывшему студенту Навроцкому и студенту Андрузскому. Вопросы сии составлены так, чтобы Навроцкий и Андрузский объяснили все, относящееся до Славянского общества и до тех предметов, в коих сами они оказываются прикосновенными к делу.

Генерал-адъютантом Бибиковым доставлены показания, снятые в Киеве с студентов Посяденка и Тулуба, а также замечательные бумаги, найденные у первого из них. К рассмотрению бумаг сих немедленно приступлено.

Апреля 13

Окончено рассмотрение показаний и бумаг Тулуба и Посяденки. Первый отозвался на все главные вопросы о славянстве незнанием, а прочие объяснения его не заключают в себе ничего важного. Напротив того, бумаги Посяденки обращают на себя особенное внимание.

В одной записке Посяденки малороссияне размышляют, не лучше ли им пристать к полякам и, изъявляя опасение, чтобы от этого не было хуже, продолжают, что они будут помышлять о своей родине и готовы пролить за нее казацкую кровь.

В двух черновых просьбах, которые Посяденко полагал представить государю императору и одному из министров, он описывает бедствия малороссиян, выражает плач их об этих бедствиях и о потере свободы; по его словам, Малороссия есть самая несчастная страна в мире, и, между прочим, он намекает, что найдутся люди, которые готовы за нее положить жизнь свою.

В черновом письме к учителю Полтавской гимназии Боровиковскому Посяденко извещает его о составляющемся обществе. Из письма его видно, что общество предположено учредить в Киеве, что на первый раз уже имеются в виду 15 человек, что общество соберет и будет иметь свои деньги, печатать на эти деньги сочинения, сначала историю Малороссии на малороссийском языке, при составлении которой принята будет в основание уже напечатанная на русском языке повесть об Украине, соч[инения] Кулиша ¹³, потом священную историю и другие книги, что общество будет стараться распространить круг читателей означенных книг и образование в том же духе. Славянисты ожидают, что общество их распространится быстро, что на Полтаву можно надеяться еще более, нежели на Киев, а Чернигов пойдет в этом деле еще выше, что самая Москва не откажет им во внимании и там Бодянский (профессор Московского университета) уже горячо принялся за дело, что и всякой малороссиянин не откажется помогать в деле общем.

Хотя Посяденко в показании своем объясняет все упомянутые бумаги в благовидном смысле, утверждая, будто бы сбор денег и общество составляются только для литературных предприятий, но начальство киевское напрасно основалось на его показании и не доставило его самого в С.-Петербург ¹⁴, ибо Посяденко представляется лицом значительным и бумаги его могут повести к важным открытиям по настоящему делу.

Составлены 79 вопросов для учителя Кулиша по содержанию бумаг его и собственных его писем, найденных [у] Гулака и Костомарова, также и вообще о Славянском обществе.

По этим вопросам он был допрашиваем и на первые 13 уже дал ответы.

Апреля 14

Сообщено генерал-адъютанту Бибикову высочайшее повеление о немедленном доставлении из Киева в С.-Петербург студента Посяденко, а генерал-адъютанту кн. Долгорукову — о взятии в Борзне, Черниговской губ., у Николая Белозерского всех бумаг, оставленных у него учителем Кулишом, и о доставлении оных с нарочным в III отделение.

Учителю Кулишу сделаны были еще 36 вопросов, на которые он и дал ответы.

Бывший студент Навроцкий и студент Андрузский написали все ответы на предложенные им вопросы.

Навроцкий в своем показании ни в чем не сознался. Он утверждает, что если иногда слыхал от многих лиц рассуждения о славянстве, то единственно ученые, о тайном же обществе соединения славянских племен и государственном преобразовании будто бы решительно ничего не знает. Отрицая имеющиеся по делу против него показания, что он в Киеве в собраниях у Гулака разделял преступные разговоры собеседников, слушал чтение рукописи «Закон божий» и жаловался на недостаток средств к распространению идей ее, Навроцкий и явную против него улику, собственное письмо его, в коем он говорит, что в Малороссии легко можно найти людей с таким горячим сердцем, что от одной искры вспыхнет любовь к родине и может сжечь целый свет, объясняет, будто бы он здесь говорил только о возможности найти в Малороссии достойных людей и об украинской поэзии.

(Напротив того, Андрузский в показании своем, можно сказать, вылил всю свою душу. Нисколько не скрывая собственных слабостей и даже преступных намерений, этот молодой человек с откровенностью объявил о Славянском обществе, соучастниках и действиях их все, что ему известно.

Вот сущность его показаний:

Славянское общество, начавшееся, кажется, в 1839 г., имело главной целью соединение всех славянских племен воедино по образцу Соединенных Штатов или нынешней конституционной Франции.

Русские не занимаются идеею славянизма. Польские уроженцы имеют своею целью восстановить королевство по Днепр и Южную Двину; впрочем, и они ограничиваются одними словами и надеждами. Более же действовали малороссияне, которые желают восстановить гетманщину, если возможно, в независимости от прочих славянских племен.

Перевес в деятельности малороссиян был так велик, что Славянское общество почти потеряло из виду главную цель — соединение всех славянских племен — и заботилось только о Малороссии, восстановлении ее народности, языка и даже независимости.

Первым средством к достижению своей цели общество признавало распространение образования в простом народе, образования в духе древней, украинской свободы. Для этого оно намерено было заводить училища в волостях, перепечатывать старые и сочинять новые книги на малороссийском языке и издавать журнал. Для этого же они собирали деньги, приглашая каждого к пожертвованию, взнос был значительный и не прекращался. Несмотря на это, средства общества были слышком малы: оно не могло издать не только журнала, даже альманаха, притом же усердие некоторых членов, сначала пылкое, иногда охладевало.

Вторым средством общество полагало примирять племена, исторически враждебные. С этой целью оно разыскивало акты, допускало всевозможные оправдания проступков одного народа против другого, извиняя их временем и обстоятельствами.

Последствием всего этого, по словам Андрузского, должен был повториться 1825 г. «Долго ли ходить на ходулях, — говорит он, — лучше хотя хромать, да на своих ногах». Впрочем, Андрузский прибавляет, что о намерении относительно государя он не знает и не подозревает.

Главные представители Славянского общества были умеренной партии — Костомаров и его последователь Гулак, — неумеренной — Шевченко и Кулиш.

Костомаров, сын малороссиянки и воспитанный в Украйне, пристрастился сначала к малороссийскому языку, потом к истории Украйны. Начитавшись о древней вольнице этой страны и о новых революциях в европейских государствах, он, естественно, перешел к либерализму и неодобрению монархического правления. Впрочем, он был не тверд в своем направлении: то хотел издавать журнал в видах общества — и не издавал, то печатать старые песни или книги — и не печатал, то углублялся в историю или преисполнялся религиозности, забывая о Славянском обществе. «Может быть, — прибавляет Андрузский, — все и уничтожилось бы, но судьбы определили иначе!»

Гулак, друг Костомарова, в Дерптском университете напитался вольных мыслей, но слыл добрейшим человеком. Подробностей о нем Андрузский не знает.

Шевченко, из помещичьих крестьян Киевской губернии, кажется, выкупленный на волю государем великим кн. Михаилом Павловичем, воспитывался в Академии художеств, но сделался известен в Малороссии своими стихотворениями. «Его поэтическая слава, — говорит Андрузский, — гремела по всей Малороссии, его ставили выше Жуковского, надеялись иметь в нем своего Шиллера. Об нем все приверженцы Славянского общества имеют чрезвычайно высокое мнение, между прочим и потому, что он часто читал им стихи в вольном духе и пасквили. Он имел большое влияние на общество: с приездом его в Киев все замыслы приходили в движение, с отъездом его из Киева все приостанавливалось. Даже в то время, когда «кутил напропалую во всех концах Малороссии», он письмами понуждал общество к деятельности. Всех монархистов он называл подлецами.

Кулиш, судя по выражению, сказанному им на вечере у Костомарова: «Эти мне кацапы» — и по беспрерывным занятиям его историей Малороссии, ничего знать не хочет, кроме Малороссии. Характера он горячего, любит скорую деятельность и Шевченку признает величайшим поэтом.

Из последователей этих четырех представителей Андрузским поименованы:

Белозерский, в полном смысле ученик Кулиша. Он был обязан в Полтаве распространять идеи общества.

Навроцкий, человек горячий, но без характера, придерживался того, кто громче кричит, и потому держался мнений Костомарова.

Маркович боготворил гетманщину и славянизм, собирал сказки, притчи, у него можно было заслушаться малороссийских песен.

Посяденко (он же Посяда), происходя из крестьян, задумал во что бы то ни стало облегчить положение этого сословия; ненавидит дворян, считая их притеснителями, и монархизм, как потворствующий оному. Впрочем, будучи души мягкой, он нередко уступал в спорах и соглашался действовать открыто, с помощью правительства. Вследствие этого он приготовил просьбы на имя государя императора и к министру финансов, намереваясь гласно высказать все злоупотребления местных начальств. Он более желал облагородить жизнь простого народа, нежели восстановить Малороссию, хотя это была его задушевная дума и молитва. Негодуя на грубое духовенство, он однако же дорожит всем православным и предполагал шляхту-католиков обратить в православие, с предварительного разрешения правительства.

Пильчиков до отъезда в Полтаву бредил одной республикой, но в последние полгода только и слышно было, что завел в Полтаве маслобойню.

Судовщиков, всегдашний гость Костомарова, действовал только на словах; о нем можно сказать, что он был, едва ли не для каждого, ни более, ни менее, как N.

Студент Загурский был знаком с славянистами, но он столько робкий человек, что показание против него скорее можно почесть за клевету, нежели за истину.

Говоря об увеличении одного из этих молодых людей (Навроцкого) к преступной цели, Андрузский сказал весьма замечательное выражение, которое можно отнести ко всем им: «Молодость прошла бы, лета охладили бы, и он обратился бы в доброго, смиренного малороссийского помещика». О себе Андрузский говорит; что он, начав с молодых лет писать стихи, вовлекся в возмутительные мысли от чтения стихотворений Шевченки; сначала он гнушался подобными мыслями, потом спорил против них, а наконец, мало по малу привыкая к ним, усвоил их себе, так что после того не мог писать иначе, как в возмутительном духе. Это довело его до того, что он из всякого чтения извлекал одни дурные заключения и считая, что «все худо», вздумал составлять проекты конституции. «И я, — говорит Андрузский, — дитя, решился дать совет высокому царственному мужу, составить предположение и поднести ему, углубляясь более и более (в проекты), я незаметно отдалялся от своего доброго намерения, посягнул на титло законодателя и передо мной все стало в ничто: царя ограничил, царя уничтожил... Неисповедимый промысл остановил меня над самой пропастью, время дало одуматься, и я рад бы слезами смыть строки, прежде написанные мной. Но да будет воля царская. Благословлю милующего и карающего благословлю; я заслужил кару».

Андрузский говорит еще, что Славянское общество особенной организации не имело, держалось доброю волею каждого, а не положениями и уставами. Как из бумаг, найденных у других лиц, известно, что общество имело свои правила и устав, на основании которых о существовании и составе общества объяснялось только тем, которые подают надежды, то вероятно, что Андрузский еще не был введен во все таинства, а потому показания его могут быть в некоторых случаях не точны и нельзя считать их окончательным объяснением дела.

Всеподданнейше доложено государю императору относительно киевского военного губернатора, с приложением копии возмутительного содержания «К верным украинцам» ¹⁵, которое было прибито в Киеве к забору одного дома. При этом случае его величество соизволил отозваться, что генерал-адъютанту Бибикову было бы нужно отправиться к месту его служения. Между тем Бибиков предупредил высочайшее желание и сам объявил, что предполагает немедленно ехать в Киев.

Апреля 15

Вследствие представления генерал-адъютанта Бибикова, что отношения к нему Киевского университета не довольно определены и что в настоящее время между некоторыми лицами из малороссиян, учащими и учащимися в Киеве, открылось вредное направление, государю императору благоугодно было высочайше повелеть, дабы уп авление Киевским учебным округом на некоторое время было во всех отношениях подчинено генерал-адъютанту Бибикову под гласным наблюдением министра народного просвещения. Монаршая воля сия объявлена к надлежащему исполнению гр. Уварову и Бибикову.

В 11 часов утра доставлен в III отделение из Полтавской губернии Новоархангельского уланского полка поручик Ашанин.

При нем найдено весьма мало бумаг, и они немедленно рассмотрены в III отделении. Бумаги его состоят из писем к нему родственников, товарищей и знакомых, из служебных бумаг и домашних счетов. Все они не заключают в себе ничего противузаконного. Равным образом нет в его бумагах писем ни одного из тех лиц, которые доселе известны по делу о Славянском обществе, и даже того письма, в котором Гулак выразился, что он полагает его, Ашанина, «способным соделаться когда-нибудь великим, или завоевателем, или монархом».

В вещах Ашанина не оказалось ни кольца, ни образа во имя св. Кирилла и Мефодия.

Ему были предложены вопросы, на которые он отвечал словесно и письменно, и совершенно рассеял возникавшее против него сомнение.

По его объяснению он имел переписку с Гулаком потому, что последний ему двоюродный брат и в малолетстве учился с ним вместе. Назад тому года два, описывая желание поступить в военную академию, Ашанин выражал надежды свои на успехи по новой службе, а Гулак в ответ поместил мысль из записок Казановы, что человек при твердой и сильной воле может достигнуть всего, даже сделаться великим, или завоевателем, или монархом; Ашанин же понял это письмо не более, как в том смысле, что родственник его желал поощрить его к усердной службе и к достижению того, на что каждый из служащих русскому престолу может надеяться.

Впрочем, вся переписка Гулака с Ашаниным ограничилась двумя или тремя письмами, а в последнее время между ними не было никаких сношений, и Ашанин не только не знал, но даже не подозревал ни о каких политических замыслах Гулака.

Кулиш написал ответы на последние 30 из предложенных ему вопросов.

Его императорское высочество герцог Лейхтенбергский уведомил, что Шевченко учился в Академии художеств с 1838 по 1845 г., признан художником и с того времени, занимаясь свободно искусствами, не зависит от академии; что он имеет дар к поэзии и на малороссийском языке написал стихотворения, уважаемые людьми, знакомыми с малороссийским языком и прежним бытом Украйны; что он почитался всегда человеком нравственным, быть может несколько мечтателем и чтителем малороссийской старины, но предосудительного насчет его не доходило до сведения академии.

Генерал-адъютант Бибиков известен, что он послал в Киев эстафету с предписанием о немедленном доставлении в С.-Петербург студента Посяденка.

Апреля 16

Рассмотрены и переведены с малороссийского на русский язык из числа стихотворений Шевченка: 1. «Кобзарь»; 2. Перебендя ¹⁶; 3. «Катерина»; 4. «Тополь».

Кобзарь, бедный мужик-музыкант, сетует, что песни его ложатся на бумагу, что никто не поймет их. Ему не хотелось петь вне родины, в снегах, и он оставляет свои песни на Украйне, где была свобода и где теперь, над выросшею могилою сторожит черный орел. Там песни его найдут привет и славу и он, скрытно от врагов, поливать будет слезами чужое поле, пока не засыплют его чужим песком.

Перебендя, слепой бандурист, грустит и поет в степи о былом и об уничтожении Запорожской Сечи.

Катерина. Наибольшая поэма, посвященная В. А. Жуковскому. Героиня этой поэмы полюбила русского и прижила с ним сына, но русский ушел в поход и не возвратился. Она ждет, плачет, соседки над ней смеются, родители выгоняют из дому. Катерина с младенцем на руках идет в Россию отыскивать своего Ивана. Прохожие стращают ее Россиею, русские насмехаются. Наконец, она встречает Ивана, но он не хочет ее слушать и уезжает. Она оставляет дитя среди дороги, а сама бросается в воду и утопает. ... Мальчик водит нищего-бандуриста по Киевской дороге; мимо их проезжает Иван с женою и семейством и узнает в малютке своего сына, но отворачивается от него.

Поэт советует девицам не любить русских: они чужие, введут в беду, насмеются и уйдут.

На свете нет счастья, нет свободы — того и другого не знают и те, которые царствуют...

Хотелось бы любить людей, но они одного связывают, другого режут — некуда деваться; он зальет несчастье серебряными слезами, а неволю ногами затопчет.

Эта пьеса возбуждает ненависть к русским. Мысль поэта, кажется, была та, что казаки-запорожцы, как брошенные обольщенною и презренною матерью сироты, остались в степи, без отечества, с горем и нищетою.

Тополь. В степи, на краю дороги, гнется от ветра стройная тополь; она выросла одинокая и погибает, как сирота на чужбине.

Автор рассказывает девицам, как эта тополь выросла.

Девица любила казака, он оставил ее и скрылся. Проходит два года, она все ждет его и вянет. Мать хочет выдать ее за богатого старика, но дочь не соглашается и идет к ворожее. Старуха дает ей напиток от болезни и для возвращения казака; девица не дождала его, и зелье превратило ее в тополь. Певец запрещает девам узнавать будущее: сердце знает, кого любит, пускай вянет — жизнь недолга.

Апреля 17

Составлен свод показаний Кулиша на предложенные ему 79 вопросов.

Он не дал никаких фактов для объяснения Славянского общества, потому что на главные вопросы о тайном обществе, замыслах и действиях оного отозвался совершенным незнанием. В бумагах, привезенных с ним из Варшавы, оказались и рукопись «Закон божий» с революционными в конце воззваниями и тетрадь преступнейшего содержания, в которой объяснены с доводами и убеждениями все правила Славянского общества, и проект учреждения школ для простого народа в Малороссии, и стихотворения возмутительного содержания, но он доказывает, что не знает и никогда не видывал этих бумаг и что они, быть может, принадлежат Белозерскому. Действительно, между бумагами Кулиша находятся многие и шурина его Белозерского, ибо последний в Варшаве жил с первым на одной квартире, и все бумаги их вместе доставлены в III отделение.

Сколь ни невероятно, чтобы Кулиш, дружный с Белозерским еще до женитьбы на сестре его, потом ехавший с ним из Малороссии в Варшаву и живший там на одной с ним квартире, не знал ни о бумагах, ни о преступных мыслях своего товарища, но Кулиш утверждает, что доселе не имел ни малейшего понятия о Славянском обществе и политических замыслах.

Такие решительные оправдания Кулиша тем более сомнительны, что в его собственных письмах, бумагах и даже напечатанных сочинениях находится много мест или весьма сомнительных, или почти прямо указывающих на какие-то замыслы. Несмотря на то, Кулиш всему дает истолкование в таком смысле, что означенные места вовсе не относятся ни до общества, ни до политических замыслов; все, по его словам, касается только литературы, исторических изысканий и других ученых предметов. Например, слова в письме к Гулаку, которого он приглашал приехать в Петербург («здесь между Москвой и Петербургом решаются два великие современные вопросы»), Кулиш объясняет так, что в Москве ученые преимущественно занимаются славянской народностью, а в Петербурге общим европейским образованием, и это-то он называет великими современными вопросами! Под выражением: «Будет время, когда от одного звука трубы ее (Малороссии) падут стены и твердыни, для разрушения которых вы считаете необходимым оружие», — он будто бы разумел малороссийскую литературу, от влияния которой помещики малороссийские сами даруют крестьянам своим свободу; слова: «явятся новые из народа, явятся сердца святые, которым сама природа внушит без науки любовь к родному», — он говорил будто о поэтах, кои могут родиться в простом звании; под «развитием племенных начал», под «зерном, брошенным в землю и пустившим уже глубоко корень», под «развитием, которое должно начаться в действователях и потом перейти к народу» — он разумеет язык, нравы и обычаи малороссийские, которые улучшатся от сочинений литераторов сначала в высшем, а потом в низшем сословии; — письма, где упоминается о заведении школ и о сборе денег, — он объясняет так, что школы предполагалось заводить только для образования простого народа, без всякой другой цели, а деньги собирались для издания сочинений в пользу того же народа и проч[ее]. Дабы показать, сколь натянуты объяснения Кулиша, довольно привести ответ его на вопрос, для чего он записал в памятной книжке своей имя мятежника Мицкевича? Кулиш пишет: «О Мицкевиче я записал не с тем, чтобы видеться с ним, а единственно из свойственного путешественникам любопытства видеть все за границей, от кого же я узнал о месте жительства его в Париже, того не помню».

Как по некоторым предметам невозможно было показать себя совершенно невинным, ибо в бумагах и книгах Кулиша находятся выражения, исполненные вольных мыслей, то здесь, сознавая вред, который может происходить от этих мыслей, он изъявляет полное раскаяние, объясняя, что все это произошло от любви его к родине, что эта любовь, как он ныне сам видит, действительно превосходила должную меру, увлекла его за пределы благоразумия и до чрезмерных надежд насчет значения языка и народа Малороссии; что ныне, когда указаны ему упомянутые места, он сам с ужасом видит, что в них многое кажется злонамеренным, что, впрочем, высокие мысли о родине, доведшие его до неправильных суждений, никогда не вовлекали его ни в какие преступные замыслы, не ослабляли в нем любви к общему отечеству, России, и благоговейной преданности к государю императору. В заключение он клянется, что не причастен преступному направлению и что ему вовсе не известно было о существовании Славянского общества.

Неискренность Кулиша обязывает не упускать из вида при дальнейшем развитии дела отыскание новых улик против него, тем более, что он, по показанию Андрузского, не только участвовал в Славянском обществе, но был, вместе с Шевченкою, представителем неумеренной партии.

Г[осподин] шеф жандармов приказал уведомить г[осподи]на наместника Царства Польского о ходе дела насчет Славянского общества, описав все подробности, открываемые следствием, и всех лиц, прикосновенных к делу. Приказание это исполнено.

В 3 часу пополудни доставлен в III отделение из Киева художник Шевченко со всеми его бумагами, и к разбору оных тотчас было приступлено. Бумаг у него не оказалось таких, которые бы прямо относились к Славянскому обществу и поясняли бы дело, равно нет и писем особенно важных но стихотворения его заключают в себе самые наглые дерзости, устремленные против государя императора и вообще русских, возгласы о мнимом угнетении малороссиян и возмутительные мысли о прежней свободе его родины.

При первоначальном словесном допросе Шевченко, соглашаясь в неблагопристойности своих сочинений, сам называл их «мерзкими». При этом виновный рассказал случай, по которому он получил свободу из крепостного состояния. Карл Брюллов написал портрет В. А. Жуковского, который представил его государю императору. Его величество и прочие члены августейшей фамилии сделали складку и деньги послали через Жуковского Брюллову, а Брюллов на эти деньги выкупил Шевченку на свободу. Убежденный в III отделении, Шевченко еще более почувствовал раскаяние в гнусной неблагодарности своей к особам, оказавшим ему столь важную милость.

Впрочем, раскаяние это ограничилось только в отношении стихотворений; во всем же прочем, о Славянском обществе и участии в оном, Шевченко показал упорное несознание, отзываясь, что ему не было известно ни о каких замыслах друзей его.

В описании показания Кулиша опущено одно важное обстоятельство, относящееся до рисунка, с изображением отрубленной головы малороссиянина и сидящего на ней орла. По объяснению Кулиша, рисунок этот сделал он, но означает будто бы мысль одной из многих малороссийских песен, в которых говорится о падшем на поле битвы казаке и орле, клюющем ему глаза.

Апреля 18

Препровождены к киевскому военному губернатору копии с двух писем служащего в его канцелярии чиновника Ригельмана, кои найдены в бумагах Кулиша и наводят сомнение, что и означенный чиновник должен принадлежать к Славянскому обществу, с тем чтобы уведомил, какое распоряжение будет сделано и что откроется относительно Ригельмана.

Г[осподи]н шеф жандармов, сообщив генерал-адъютанту Бибикову, что правитель его канцелярии Писарев может отправиться с ним в Киев, просил объявить Писареву благодарность за труды, понесенные им при производстве в III отделении исследования о Славянском обществе.

По высочайшему повелению поручик Новоархангельского уланского полка Ашанин, как совершенно оправдавшийся в том сомнении, которое на него упадало, освобожден из-под ареста, и военному министру сообщено как всемилостивейшее пожалование ему годового жалования, так и об обратном отправлении его, с тем чтобы означенный случай не имел для него ни малейших неприятных последствий по службе.

Адъюнкту Костомарову предложены 15 дополнительных вопросов, извлеченных из бумаг его и писем других лиц, кои представляют сильнейшие улики, что он был не только участвующим, но одним из главных действователей в Славянском обществе.

От генерал-адъютанта Бибикова получены показания, снятые в Киеве с студента Посяденка и бывшего студента Марковича, равно и бумаги последнего.

Посяденко, в дополнение прежнего показания своего, объясняет, что Костомаров еще после пасхи 1846 г. говорил ему о предположении составить общество в духе славянском и читал несколько проектов вроде устава; что через несколько дней после того у того же Костомарова Гулак и Навроцкий, рассуждая о предполагавшемся обществе, говорили, что должно назвать его обществом св. Кирилла и Мефодия и придумать какой-либо символ.

По этому предмету включен новый вопрос в предложенные Костомарову вопросы.

Маркович в показании своем ни в чем не сознался, объясняя только, что он был знаком с Гулаком, Кулишом, Навроцким и у них встречал Костомарова, Белозерского, Посяденку и других, но разговоры их относились до одних наук и обыкновенных предметов жизни, кроме того, что иногда рассуждали о положении крепостных людей, необходимости эмансипации их, образовании крестьян, издании для народа чтения и учебников и что для последнего был сделан небольшой денежный сбор.

В бумагах Марковича же находятся письмо Гулака и несколько писем Кулиша и Белозерского, наполненных теми намеками на замыслы, кои проявляются во всех их письмах, и тетрадка стихов возмутительного содержания.

Сверх сего обращают на себя внимание два новые лица: Тарновский (помещик Киевской губернии) и Затыркевич ¹⁷ (чиновник Полтавской уголовной палаты).

Гулак, между прочим, писал к Марковичу, что Тарновский «составил превосходную статью о крестьянстве в Малороссии, выразив постепенный переход из вольного состояния в безусловное рабство, прежние патриархальные отношения помещиков и подданных и унижающие картины современного изуверства».

Затыркевич в письме к Марковичу, говоря, что прежде всего надобно привести частные интересы Малороссии в соприкосновенность с общими интересами человечества, продолжает: «Различиям гражданских состояний приписывается столько важности, что равенство всех людей в идее человека, перед которым все политические различия исчезают, как величины бесконечно малые, равные нулю, не признается; звание дворянина или чин (хотя бы коллежского регистратора) ставится выше человеческого достоинства, отсюда весьма естественно происходят и самовластие людей высшего класса и рабство низшего. В этом отношении религия может дать все, чего не достает теперь; она не дает людям исключительного господства, не допускает ни тирании, ни рабства. Прежде всего следует пробудить в человеке сознание человеческого достоинства, тогда они соединятся между собой для стремления к общей цели».

В бумагах Марковича замечательны еще письма сестры его, по мужу фон Кирхштейн. Называя брата своего славянофилом и опровергая его мнение, она весьма умно доказывает грубость и непристойность стихов Шевченки, ничтожность языка малороссийского, говорит, что гораздо лучше писать на языке русском, как более образованном, и что патриотизм она разумеет в любви не к одной какой-либо губернии, а к целому государству. Письма г-жи фон Кирхштейн отличаются умом, правильностью суждений и истинным русским патриотизмом.

Маркович оставлен в Киеве под присмотром, в ожидании дальнейших приказаний. Сверх вышеобъясненных собственных его бумаг и в бумагах других лиц находится много обстоятельств, доказывающих значительную прикосновенность Марковича к делу о Славянском обществе.

Во 2 часу пополудни доставлен из Варшавы бывший учитель Полтавского кадетского корпуса Белозерский, и тотчас приступлено было к рассмотрению его бумаг.

В этих бумагах не оказалось ничего важного и сомнительного. Незначительность их объясняется тем, что все важные бумаги Белозерского уже захвачены были прежде в числе бумаг Кулиша, жившего с ним в Варшаве на одной квартире, и если бы у него оставались бумаги преступного содержания, то он мог уничтожить их тотчас после арестования Кулиша.

При первоначальном словесном допросе Белозерского, хотя он объяснялся не совершенно искренно и в общих выражениях, но не доказал и упорного запирательства, так что при дальнейших убеждениях, быть может, он доведен будет до сознания.

Для ускорения прекращения ареста поручика Бушена, прежде полного допроса Белозерскому, предложен был ему один только письменный вопрос насчет Бушена и потом обоим им дана очная ставка.

В показании и на очной ставке Белозерский объяснил, что он в письме своем к Гулаку называл Бушена умным и благородно действующим молодым человеком, упоминал, что слышал от него дельные мысли и что он единственный человек, от которого можно ожидать, что со временем переведет слова в дело, только потому, что Бушен действительно казался ему офицером умным, занимающимся дельными предметами и что между ними, кроме разговоров общих или относящихся до наук решительно никаких не было. То же самое подтвердил и Бушен. В этом случае Белозерский объяснялся столь искренно и показал столько сожаления о положении, в которое он своим письмом, необдуманно написанным, ввел Бушена, что в невинности сего последнего невозможно сомневаться.

Апреля 19

Из числа стихотворений Шевченки рассмотрены и переведены с малороссийского на русский язык: 5. «Элегия», 6. «Основьяненке», 7. «Иван Подкова», 8. «Тарасовская ночь».

Содержание и достоинство этих пьес следующее:

5. «Элегия» заключает в себе сетование обманутой девицы: «тяжко жить сироте, никто не принимает в ней участия, не смотрят на ее слезы. Несите, ветры, плач ее к изменнику».

Смысл этой элегии объясняется в послании к Основьяненке.

6. «Основьяненке». Сирота-Украйна, она плачет и никто этого не видит; лютый враг смеется над ней — все погибает. «Тяжело жить с русскими, бороться с ними нет силы».

Могилы спрашивают у ветров: «Где казацкие дети?» — и призывают их... «Не возвратятся! — отвечает море, — они погибли». Правда, продолжает автор, не возвратятся, ни свобода, ни гетманы; но слава разгласит, что произошло и чья правда!

Обращаясь к Основьяненке, поэт спрашивает, верны ли эти слова и приглашает его петь о былом, чтобы весь свет узнал о славе и погибели Украйны.

7. «Иван Подкова» — небольшое стихотворение в двух отделениях, по-видимому не конченное.

Под начальством гетмана, прозванного Подковою, запорожцы отправились на разбой в Царьград. «Умели запорожцы господствовать, — восклицает Шевченко, — умели приобретать свободу и славу! — Хорошо было в Украйне, но миновалось это время, остались одни могилы!»

8. «Тарасовская ночь». В кругу молодых людей поет музыкант, что Украйна была под игом поляков; гетманы погибли, вера продана жидам.

Тарас Трясило ¹⁸ вызвался спасти отечество и побежден, но потом, напав ночью на ляхов, истребил их.

Эта пьеса написана с явной целью сравнения тогдашнего быта Малороссии с настоящим. Автор говорит, что казаки под властью русских, и восклицает: «Украйна! Болит сердце о твоей участи! Где твоя свобода, гетманы, казачество? Разве море затопило твои горы, могилы. Они молчат, — плачьте казацкие дети!»

По высочайшему повелению сделано распоряжение о снятии копий со всех показаний и описей бумаг по делу о Славянском обществе для соображений генерал-адъютанта Бибикова, которому сообщено, что копии сии будут пересылаемы к нему по мере изготовления оных.

С высочайшего разрешения поручик Бушен, как оказавшийся совершенно не причастным к Славянскому обществу, освобожден из-под ареста, и военному министру сообщено как о всемилостивейшем пожаловании Бушену годового жалованья, так и о том, чтобы случай этот не имел для него ни малейших неприятных последствий по службе.

Генерал-адъютант Бибиков доставил пакет, полученный в Киеве на имя Костомарова; в этом пакете находятся письма профессора Харьковского университета Метлинского и записка учителя Харьковской же гимназии Тихоновича.

В записке Тихоновича нет ничего важного, а Метлинский сообщает Костомарову сведения о собираемых деньгах для издания книг и мнение, что было бы лучше для распространения сочинений, относящихся до Южной России и славянства, составить общество с соблюдением законных форм, по примеру общества географического, испросив на это дозволение правительства. С тем вместе Метлинский прилагает стихи сочинения Александрова, возмутительного содержания, посвященные Шевченке, и просит Костомарова передать их ему.

Костомарову предложен вопрос по содержанию означенных писем.

Переписывались ответы Костомарова, уже оконченные, на все прочие данные ему вопросы; также составлены подробные вопросы Шевченке и Белозерскому, которые и предложены им для составления ответов.

Апреля 20

Адъюнкт Костомаров окончил ответы на предложенные ему вопросы. Показания его составляют соединение, видимо, ложных объяснений, противоречий, темных полусознаний и общего запирательства. Главное старание его устремлено на то, чтобы все объяснить в дозволенном виде и выставить себя человеком невинным; но он между тем невольным образом высказал против себя столько обвинений и, говоря ложное, столько спутался, что сам себя описал почти в том же виде, в каком является из всех сведений по делу о Славянском обществе, т. е. одним из важных лиц в злоумышлении славянистов.

Костомаров подтверждает, что им изобретены кольца с вырезкой имен св. Кирилла и Мефодия, и хотя присовокупил, что это сделано им единственно из уважения к памяти первых просветителей славян, но далее сам говорит, что он советовал Гулаку и Белозерскому сделать себе такие же кольца, изъявляя перед друзьями своими сожаление, что во имя Кирилла и Мефодия у нас ни образов не делают, ни церквей не строят; следовательно, мысль о кольцах и образах Кирилла и Мефодия возникла от него.

У самого Костомарова и Гулака найдены экземпляры рукописи, называемой «Закон божий», переписанные рукой Костомарова, который сознался, что он перевел эту рукопись частью с польского, а частью с малороссийского наречия. Эта рукопись, содержания преступнейшего, соединяя в себе все мысли коммунистов и правила революционеров с возмутительными воззваниями в конце к славянским племенам, содержит в себе все основы тайного общества, а в одном из возваний помещены те самые правила, из которых состоит устав Славянского общества, найденный у Гулака.

Костомаров объясняет, будто-бы он эту рукопись перевел и переписывал как факт замечательный исторический; но появилась эта рукопись, пошла в обращение между другими и сделалась основой устава тайного общества от Костомарова.

В нескольких местах своего показания Костомаров говорит, что он решительно не знал ни о каком Славянском обществе и что беседы его с друзьями ограничивались одними учеными рассуждениями о славянах, без всякого общества; потом, что Гулак объявлял ему о намерении составить общество и называть круг друзей своих Славянским обществом, а Маркович, Посяденко и Навроцкий разглашали, что они уже составляют общество, хотя он, Костомаров, уговаривал их не употреблять слова «общество», как противное законам, и считал разглашения их не более, как бредом; в последнем же ответе своем объясняет, что он сам предлагал учредить будто бы законным порядком общество при университете св. Владимира для разысканий о древностях и славянских племенах, полагая назвать его обществом св. Кирилла и Мефодия, по примеру тому, как университет назван во имя просветителя России св. Владимира, и что это, быть может, заставило других делать и считать его учредителем тайного общества. Следовательно, Костомаров знал о злоумышленном обществе и, рассуждая об учреждении какого-то законного общества, подал молодым людям мысль учредить общество противузаконное под именем, им же изобретенным, св. Кирилла и Мефодия.

Сознаваясь, что соединение славянских племен было всегда предметом его размышлений, Костомаров сначала говорит, что мнение его было, дабы все эти племена соединились под скипетром российского императора, и что в душе своей он всегда желал славы и первенства законному отцу — государю и любезному отечеству своему — России; потом, что он имел в виду идею славянского соединения в одну федеративную монархию, то есть, чтобы все славянские народы были соединены с Российской империей на таком основании, на каком ныне состоит Царство Польское; иногда же увлекался вопросами об аристократии и демократии, не в смысле правительства, а в смысле сословий, и в своих суждениях всегда был на стороне демократического, то есть простого класса. Сколь ни смягчает Костомаров это сознание, но оно показывает, что предметы рассуждений его были не чисто ученые, а политические и обнаруживают в нем стремление к преобразованию существующего порядка вещей.

Стараясь все действия свои и других славянистов представить только в виде учебных занятий и рассуждений, Костомаров говорит, что он не замечал в них ничего злоумышленного, коварного и либерального, тогда как на предыдущей странице сам написал, что Гулак обнаруживал склонность к либерализму, занесенную им из Дерпта, и в особенности страсть к корпорациям и обществам.

Если письма разных лиц, прикосновенных к делу о Славянском обществе, и собственные объяснения Костомарова показывают, что он спорил с Кулишом, то в этих спорах он не удерживал Кулиша от преступного направления, а только осуждал в нем старания и заботы об одной Малороссии, доказывая, что должно заниматься идеей о всех славянских племенах. Кулиш хотел восстановить гетманщину в Украйне, а Костомаров — федеративное правление во всех славянских землях.

У Костомарова находились сочинения Шевченки, в том числе «Сон», самое наглое стихотворение, исполненное бесстыднейшею бранью против особ императорского дома, и Костомаров говорит, будто бы он держал у себя эти стихи только для языка малороссийского, не разделяя гнусных мыслей сочинителя. Сколько невероятны и противоречат сами себе объяснения Костомарова, довольно выписать показания его насчет другого найденного у него и столько же преступного сочинения — драмы, в предисловии к которой помещены клеветы на правительство, а в самом изложении выведены действующими лицами политические преступники. «Драма, — говорит Костомаров, — писанная на польском языке, Мицкевича; я ее не читал, бывши учителем, отнял ее у ученика, который инспектором был наказан. Я ее никому не давал и не показывал, а хранил у себя на основании дозволения профессорам иметь запрещенные сочинения, но что в ней я до сих пор не знаю; знаю только, что она Мицкевича по заглавию «Дзяды». Здесь что ни мысль, то неправда или противуречие!

Между прочим, Костомаров старается доказать и то, что Славянского общества вполне сформированного и утвердившегося, еще не было; что Гулак и другие только стремились к составлению общества и хотели применить к нему изобретенные им кольцо и имена св. Кирилла и Мефодия. По сравнении этого показания с показаниями других лиц делается вероятным, что окончательно устроенного тайного общества, быть может, еще и не было, но то несомненно, что молодые люди занимались политическими идеями, стремились к перевороту и если сами не произвели бы важного беспорядка, то могли посеять, а может быть уже и посеяли вредные семена в возрастающем поколении, тем более, что некоторые из них были наставниками юношества. Сколько ни оправдывается Костомаров, но дело и собственные его объяснения показывают, что едва ли не он был, в Киеве по крайней мере, началом испорченности молодых людей.

Апреля 21

Государь император на представленном его величеству описании бумаг студента Марковича против извлечения из писем сестры его Е. фон Кирхенштейн, весьма замечательных по уму ее, правильности суждений и истинному русскому патриотизму, собственноручно написать соизволил: «Узнать, кто она, где она, где воспитывалась и кто муж ее?»

Таковая монаршая воля будет исполнена по доставлении в С.-Петербург Марковича и по отобрании от него определенных сведений, где жительствует сестра его.

Государственному канцлеру сообщено об объявлении, чрез посольства наши, находящемуся за границей помещику Полтавской губернии Савичу, прикосновенному к делу о Славянском обществе, высочайшего повеления, дабы он немедленно возвратился в Россию.

Художник Шевченко окончил свои ответы, но его показания нисколько не объясняют дела. На все главные вопросы о Славянском обществе, членах оного и замыслах их он отвечал решительным незнанием. По его словам, он был знаком с Гулаком, Костомаровым, Кулишом и другими только случайным образом и будто бы вовсе не слышал от них никаких противузаконных разговоров, равно и сам будто бы не предавался никаким политическим идеям.

Относительно наглых стихотворений своих он, по-видимому, изъявляет раскаяние и то в самых грубых выражениях. На вопрос, почему он дозволил себе дерзости против высочайших особ, которые, сверх священной великости своего сана, были еще личными его благодетелями, ибо выкупили его из крепостного состояния, он отвечал: «Я начал ругать государя потому, что слышал, как ругают его и в Петербурге, и в Киеве».

Шевченко утверждает, что Костомаров, Кулиш, Белозерский уважали его потому только, что им нравились его стихотворения. Но из писем всех этих лиц видно, что уважение их превосходило меру достоинства стихов его. Без сомнения, не стихи Шевченки нравились молодым людям, замышлявшим народный переворот, но его наглость и буйные, возмутительные мысли, по которым они могли считать его важным для себя орудием при распространении идей своих.

Апреля 22

Получено частным образом сведение, что в Москве две дамы принимают ревностное участие в деятельности ученых и литераторов, называемых славянофилами, и особенно одна из них убеждает Шевырева, Киреевского, Соловьева, Хомякова и других писателей посвятить труды свои исключительно для журнала, который с 1848 г. будет издаваться находящимся ныне за границей дворянином Чижовым.

Как Чижов предполагает издавать журнал в духе славянистов, то и предписано генерал-лейтенанту Перфильеву удостовериться под рукой и подробно донести о двух означенных дамах и прочих предметах, упоминаемых в вышеизложенном сведении.

Апреля 23

Находящемуся в Москве чиновнику III отделения камер-юнкеру Кашинцову предписано обратить особенное внимание на московских писателей, называемых славянофилами, и подробно донести как о каждом из них, так и о том, не соединяют ли они с своими учеными и литературными занятиями каких-либо политических идей.

Получено от помещика Херсонской губернии Ивана Гулака письмо к сыну его Николаю Гулаку. В этом письме не заключается ничего важного, оно оставлено при деле.

Кулиш подал два письма, написанные им к жене своей и к действительному статскому советнику Плетневу, извещая их о надежде своей оправдаться и утешая первую в ее положении. Письма сии переданы по назначению.

Апреля 24

Студенту Андрузскому, во уважение чистосердечного сознания его и открытия всех известных ему обстоятельств о Славянском обществе, разрешено, согласно его желанию, дать для чтения Библию.

Кулиш представил письмо, в котором, в дополнение показания своего, что его сочинение «Повесть об украинском народе» помещена была в журнале «Звездочка» и потом издательницей этого журнала Ишимовой напечатана была для него отдельно, в числе только 200 экземпляров, что такое незначительное число экземпляров уже доказывает, что он не желал распространять свою книгу для возмущения земляков своих, малороссиян, против законного правительства, что если он поместил в этой книге мысли, могущие вовлечь других в ложные понятия, то без всякого намерения, единственно по собственному ложному взгляду на вещи и что ныне, когда указаны ему эти мысли, он с ужасом видит, какие последствия могли бы произойти от его умствований. Представляя в уважении, что он не имел ни малейшего злого умысла, просит о помиловании. Объяснение это приказано не упускать из вида при составлении окончательного доклада.

II. (квітня 24 — червня 14)

Тетрадь вторая

Продолжение журнала действий III отделения С. е. и. в. канцелярии по делу коллежского секретаря Гулака и Славянского общества.

Апреля 24

В III отделение явилась прибывшая из Киева жена коллежского асессора Анеля Мазурова с дочерью от первого брака Алиной Крагельскою, из которых последняя есть обрученная невеста адъюнкта Костомарова. Мазурова желала узнать, в каком положении находится дело о Костомарове, чтобы видеть, каким образом она должна распорядиться судьбой своей дочери. Ей ответствовано, что дело о Костомарове не может быть ей объявлено, что это дело и судьба дочери ея суть два отдельные предметы, которые не должны зависеть один от другого. При этом внушено Мазуровой, чтобы она не искала никаких случаев принимать какое бы то ни было участие в деле Костомарова, жила бы в столице сколь возможно спокойнее, а еще лучше уехала бы обратно в Киев и не передавала бы никому сведений ни о Костомарове, ни о его деле.

Вслед за Мазуровою являлась прибывшая из Киева же мать Костомарова, вдова капитана, Татьяна Костомарова с подобными же вопросами о деле ее сына. Ей объявлено и внушено то же самое, что Мазуровой.

Точно такое же внушение сделано и жене Кулиша, сестре Белозерского, прибывшей из Варшавы.

Апреля 25

Генерал-лейтенанту Полозову предписано иметь секретное, но самое строгое наблюдение над женою Кулиша, матерью Костомарова, женою коллежского асессора Мазуровою и дочерью ее (невестой Костомарова) девицей Крагельскою во все время пребывания их в С.-Петербурге.

Бывший учитель Белозерский окончил свое показание. После Андрузского он первый объясняет дело с откровенностью, подробно и притом в описаниях более спокойных и потому более вероятных, нежели описание Андрузского.

Не только не скрывая собственных преступлений, но даже выставляя себя виновным в высшей степени перед другими, Белозерский [представил] историю своего падения, все последствия этого и действия других славянистов.

Еще обучаясь в Киевском университете, Белозерский занялся историей и литературой славянских племен, узнал об идее панславизма, читал иностранные и наши журналы и сделался пламенным поборником славянизма. В исходе 1844 г. и в 1845 он сблизился с Гулаком и Костомаровым, которые занимались тем же предметом и начали друг друга побуждать к любимому ими предмету и к деятельности. Невозможно определить, кто из них первый начал, кто продолжал, кто давал ход той или другой идее и кто был у них главным, потому что все они равно стремились к общей цели — славянизму.

В это время вздумали они составить общество, и Белозерский написал устав, тот самый, который найден у Гулака, по примеру уставов учено-литературных обществ, существующих у чехов, лужичан и сербов. К слову «общество» потом прибавлено было «св. Кирилла и Мефодия», а после придумали носить кольца или образа во имя сих святых.

Имея целью соединение славянских племен, они полагали для этого необходимым: воодушевлять славянские племена к уважению собственной их народности, изгоняя все чужеземное, уничтожать вражду и поселять согласие между этими племенами, склонять их к исповеданию одной православной веры. Средством для этого они считали просвещение, полагая, что славянские племена, коль скоро просветятся и узнают выгоды соединения и дружбы, сами сольются в одно целое. Потому они хотели заводить училища для простого народа, издавать книги для чтения того же народа и развитием общего просвещения доводить племена до соединения.

В мыслях их не было ни народного потрясения, ни возмущений, ни преобразования законных властей в России, а тем менее каких-либо вооруженных действий. Они, как ученые и молодые люди, не знающие практической жизни, думали, что по их теории совершится самое мирное улучшение в быте племен славянских.

Они думали, что правительство одобрит их старания. «Одна Россия, — говорили они, — способна совершить такой переворот и не убоится стать лицом к лицу с остальной Европой. Для этого необходима только твердая воля и ум сильный, который бы мог направить ее действия смело и прямо к цели, следовательно, один только ныне царствующий государь может совершить это великое дело». Иногда же казалось им, что государю не угодно будет подать руку для соединения славянских племен, потому что деятельность его устремлена на внутреннее устройство своей державы.

Но они сами видели несообразность своих предположений, притом же, получая опытность жизни, становились в мыслях своих правильнее, в желаниях умереннее и основательнее. В 1846 г. они уже бросили название общества и в последующее время занимались изучением истории и языков славянских, без всяких идей об обществе, только как наукою. За 10 месяцев перед сим Белозерский отправился на службу в Полтаву учителем Петровского кадетского корпуса и не знает, что после него происходило в Киеве.

Во время существования общества действующими лицами были в оном Белозерский, Гулак и Костомаров, потом близко познакомились с ними студенты Маркович и Навроцкий, но они, равно как Посяденко и Андрузский, более приверженности оказывали к Украйне и малороссийскому языку, нежели к идеям бывшего общества. Шевченко писал наглые стихи в нетрезвом виде и, протрезвившись, нередко сам не помнил или жалел о том, что написал. Кулиш же нисколько не принадлежал к Славянскому обществу; он всегда держал себя в стороне и так углублен был в дельные занятия, что отвергал все мечтательное. Белозерский утверждает, что хотя в последнее время он породнился с Кулишом (последний женился на сестре первого), но он никогда не осмелился бы открыть Кулишу, что составилось Славянское общество — столько Кулиш был чужд всего недозволенного и строг в своих правилах.

Белозерский присовокупляет, что общество и во время существования своего было более ученым кругом людей, связанных между собой дружбой, без всяких политических и возмутительных предположений; что хотя они давали друг другу честное слово не разглашать ни действий своих, ни имен лиц, которые могли бы показаться злоумышленниками, но не для таинственности, а только потому, дабы не подвергнуться насмешкам благоразумных людей; что найденные у них бумаги не должны быть вечными их обвинителями, ибо эти бумаги относятся к прежнему времени, когда его, Белозерского, и друзей его волновали различные идеи и что он, Белозерский, давно уже и не помышляет об обществе.

С покорностью предавая судьбу свою милосердию государя и выражая раскаяние в прежнем своем заблуждении, Белозерский пишет: «Мы несчастливы тем, что сделались известны как преступники прежде, чем успели совершенно очиститься от признаков давней болезни. К тому же свойство молодости — увлекаться чем-либо на время; быть может, всякий молодой и потом в возмужалых летах достойнейший человек мечтал в юности и строил планы, которые сами собой уничтожились с наступлением зрелого возраста. Это самое и со мною случилось».

Вообще Белозерский показывает в себе чувства хорошие. Если в объяснениях его замечается не совершенная искренность, то разве там, где он говорит о других, ибо, кажется, для него легче высказать свое преступление, нежели преступление другого. Он опасается, чтобы еще кто, подобно Бушену, не пострадал невинно от его показаний. Впрочем, он по убеждению в III отделении пишет новое, дополнительное показание.

Апреля 26

Из Киева доставлен студент университета св. Владимира Петров, который первый донес о существовании Славянского общества. Ему предложены вопросы как для пояснения первого его донесения, так и в том смысле, чтобы он представил доказательства к улике Костомарова и Навроцкого, которые не сознались в том, что Петров писал об них в своем донесении.

Для Петрова нанята квартира в недальнем расстоянии от III отделения. При этом внушено ему, чтобы никому не разглашал о причине его приезда в С.-Петербург и о деле, производящемся по его донесению.

Апреля 27

Белозерский в дополнительном показании своем объяснил, что находящаяся у него рукопись «Закон божий» получена им от Навроцкого и что, впрочем, он не знает, чьею рукою писана эта рукопись.

Навроцкий же, которому показана была упомянутая рукопись, во всем заперся, подобно как при общем его допросе, утверждая, что он не передавал этой рукописи Белозерскому и не знает, кем она писана.

Студент Петров окончил ответы на предложенные ему вопросы. Он имел откровенные разговоры только с Гулаком, Навроцким и Марковичем да слышал суждения с ними адъюнкта Костомарова и помещика Савича; других же лиц, известных по делу о Славянском обществе, вовсе не знает. Из разговоров упомянутых лиц, особенно Гулака, Петров узнал следующее.

Славянисты предполагали учредить отдельно в каждом славянском племени правление народное, сообразное с духом племени, но для решения общих дел установить общий союз из представителей всех племен. Достигнуть этого они надеялись не иначе, как возбуждением к восстанию славян против верховной власти их. Гулак именно говорил, что при этом общество будет действовать миролюбиво в отношении царской фамилии; но ежели переворот будет произведен, а государь не пожелает сложить с себя верховной власти, то необходимость заставит пожертвовать царской фамилиею.

Средствами для возбуждения к восстанию они полагали: внушение народу в самом невыгодном виде всех распоряжений правительства; путешествия по деревням для сближения с крестьянами и распространения между ними идеи о народном правлении (Гулак говорил, что некоторые уже путешествуют с этой целью); учреждение школ и издание книг для простого народа, полагая, что с образованием черни восстание непременно произойдет, если не в настоящее время, то в будущем поколении.

В разговорах об этом ревностно участвовали и Костомаров, и Навроцкий, и Маркович, а один раз и Савич, но более всех действовал Гулак. Они часто собирались, в особенности у Гулака, и как только сходились, тотчас начинали разговор о приведении в исполнение их общего намерения. Костомаров как историк старался выводить из истории примеры прежних самовольств и неповиновений в России, очеркивая весьма ярко те случаи, в которых народ, в порыве неистовства, посягал на жизнь русских великих князей.

Петров все это показывает с решительностью и уверенностью, свойственными человеку, говорящему истину. Он сын жандармского офицера. Отец его служил за адъютанта при штаб-офицерах в Киевской, Черниговской и Курской губерниях с 1833 по день кончины, последовавшей в 1844 г.

Апреля 28

В продолжении вопросов разных лиц, прикосновенных к Славянскому обществу, представилось весьма много улик против бывшего студента Навроцкого, доказывающих, что он участвовал во всех предположениях общества и даже разделял революционные мысли Гулака. Как Навроцкий при первом допросе во всем заперся, то из упомянутых улик составлены и предложены ему подробные дополнительные вопросы.

Апреля 29

Из числа стихотворений Шевченки рассмотрены и переведены остальные — «Гайдамаки», «Гамалея».

«Гайдамаки» представляет картину убийств и зажигательств, произведенных в 1768 г. толпой запорожцев, крестьян и разбойников, или гайдамаков, под начальством атамана Зализняка и уманского сотника Гонты, который под предлогом освобождения родины от польского ига опустошил часть Западной Украйны от Киева до Умани.

Автор начинает жалобою, что ему некуда деваться от грусти, и посылает детей своих, гайдамаков, в Украйну для того, чтобы на чужой стороне не насмехались над ними.

Поляки, обвиняя короля Понятовского в измене и угождении России, составили сто конфедераций. Руководимые Пулавским и Пацом, конфедераты разошлись по Польше и Украине и грабили жителей.

У жида-корчмаря в м[естечке] Ольшанах служит казак Ярема. Он любит и любим дочерью церковного старосты Оксаною. Конфедераты врываются ночью в корчму, похищают Оксану, а Ярема уходит к гайдамакам.

Близ Чигирина, в лесу, собрались гайдамаки, скрывают оружие в возах. На рассвете дня Маковеев духовенство благословило их на освобождение отчизны, и они прошли огнем и мечом до Умани. В м[естечке] Лысянке они взорвали замок, в котором укрылся Пац с конфедератами. Там была и Оксана, но ее спас есаул Галайда, бывший Ярема, и женился на ней. Гайдамаки идут в Умань, истребляют там всех жителей; Гонта убивает даже двух сыновей своих за то, что обращены своею матерью в католичество.

Автор в заключение говорит, что сам был сиротой и желал бы променять настоящее время на прошлое. «Хорошо погуляли гайдамаки, — говорит он, — посеяли они хлеб, но другие собрали жатву, уничтожили Сечь, и Украина уснула вечным сном!»

«Гамалея» — эпизод освобождения запорожцев из турецкого плена. В Скутари казаки томятся в тюрьме, ожидая близкой смерти. Ночью неожиданно нападает на турков Гамалея, истребляет гарнизон, зажигает Скутари и освобождает пленных.

Этой пьесою заключаются стихотворения, помещенные под общим заглавием «Кобзарь». Автор постоянно следует принятому направлению: беспрерывно жалуется на страдания Украйны в настоящем ее положении, желает возбудить ненависть к владычеству русских и, воспоминая о прежней свободе, подвигах и славе Козаков, упрекает нынешнее поколение в равнодушии.

Во втором часу пополудни 29 апреля доставлен из Киева студент университета св. Владимира Посяда (он же Посяденко), прикосновенный к делу о Славянском обществе.

Приступлено к составлению и составлено 20 вопросных пунктов, которые ему же и предложены.

Апреля 30

Навроцкий окончил ответы на предложенные ему дополнительные вопросы. В этих вопросах были совокуплены все новые, весьма важные против него улики, ибо у Белозерского найдена рукопись «Закон божий», переданная ему Навроцким. Тот же Белозерский, равно Костомаров, Андрузский и Посяденко показали, что Навроцкий участвовал в составлении Славянского общества, а студент Петров доносит, что Навроцкий даже разделял революционные рассуждения Гулака; сверх того он жил у Гулака и, следовательно, не мог не иметь никакого понятия о Славянском обществе.

Но Навроцкий, отрекаясь от передачи Белозерскому рукописи «Закон божий», по-прежнему отозвался совершенным неведением всего, о чем его спрашивали, решительно утверждая, что будто бы он не имел ни малейшего сведения о замыслах своих товарищей. Между тем улик против Навроцкого столь много, что виновность его несомненна, и он по упорству своему в запирательстве следует первый за Гулаком.

Написал ответы студент Посяда (он же Посяденко). Подозрение на него было весьма сильное, ибо Белозерский, Костомаров и Андрузский показывают, что он принадлежал или по крайней мере усиливался принадлежать к Славянскому обществу; сам он в письмах к Гулаку и учителю Боровиковскому упоминал о каком-то обществе, наконец, в бумагах его найдено несколько черновых записок и просьб, в которых он описывал положение малороссийских крестьян в ужасном виде и выражал плач об Украйне, намекая, что найдутся люди, которые готовы положить за нее жизнь свою. Андрузский изображал его ненавистником помещиков и пламенным защитником крестьян, потому что он, Посяда, сам происходит из крестьян.

Напротив того Посяда отвергает все представленные против него обвинения, он утверждает, что только слышал от Гулака, Костомарова и Навроцкого о намерении их составить Славянское общество, но сам не участвовал в оном и более ничего не знает ни об обществе, ни о действиях славянистов, что проекты просьб об угнетении крестьян он составил только потому, что лично видел это в проезд через Малороссию и не мог не сочувствовать бедствиям, а цель имел ту, чтобы представить просьбы или государю императору, или одному из министров, что бумаг этих он никому не показывал и мысли его, хотя бы они были неверные, не распространялись, что написанное в уединении и вчерне не может быть поставляемо в вину, ибо люди многое набрасывают на бумагу для себя и потом уничтожают или забывают в своих бумагах, что он, происходя из мещан, а не из крестьянского звания, никогда не думал быть защитником крестьян и не имел никакой причины ненавидеть добрых помещиков, а если негодовал в душе своей на других, то это чувство весьма естественно всякому.

При личном допросе Посяда плакал, уверяя в своей невинности и изъявляя удивление, что столь неспособного к общежитию, как он, считают участником общества и опасным человеком.

Мая 1

Вечером, в назначенный час, у г-на шефа жандармов были г-да министр народного просвещения гр. Уваров и товарищ его кн. Ширинский-Шихматов. Им прочитаны всеподданнейший доклад, в котором подробно изложены обстоятельства дела о Славянском обществе, список лиц, прикосновенных к этому делу с изъяснением степени виновности каждого из них; устав Славянского общества; рассуждение Белозерского, служащее истолкованием оному; рукопись, называемая «Закон божий», и преступнейшие стихотворения Шевченки; также показаны были напечатанные сочинения Шевченки и Кулиша.

Мая 2

Состоящий при штабе корпуса жандармов лекарь Шпис, наблюдавший несколько дней состояние здоровья адъюнкта Костомарова, донес, что этот арестант оказывает признаки помешательства ума.

2 мая в 7 часов вечера по высочайшему повелению Костомарова посещал лейб-медик Арендт, который из донесения Шписа и разговоров больного удостоверился, что последний действительно подвергался душевному расстройству, доходившему до омрачения ума, но нашел, что он почти уже совсем освободился от этих припадков и достаточно поправился в своем здоровьи.

При докладе об этом г-ну шефу жандармов его сиятельство лично обязал лейб-медика Арендта, чтобы в «Больнице всех скорбящих» на всякий случай приготовлена была комната, в которой мог быть помещен Костомаров.

Мая 3

С разрешения г-на шефа жандармов всем арестантам, содержащимся в III отделении по делу о Славянском обществе, даны для чтения книги.

Костомаров, чувствуя себя в лучшем против прежнего положения и вспоминая, что в первых показаниях, которые он составлял то в смущенном духе, то под влиянием умственных припадков, находятся многие несообразности и, изъявляя желание изложить все ему известное в рассказе самом откровенном, просил дозволить ему составить новое показание.

Костомарову это разрешено и даны для соображения прежние его показания.

Мая 5

Кулишу и Белозерскому разрешено переписываться с прибывшей в С.-Петербург женою первого и сестрою второго, с тем чтобы они в письмах своих не помещали ничего, кроме успокоительных и семейных известий. Письма их передаются не иначе, как через III отделение и по внимательному рассмотрению. От Кулиша к жене и обратно уже передано одно письмо, а сего числа Кулиш написал к жене, а Белозерский к сестре и брату, которые и отправлены по принадлежности.

Мая 7

Обращено внимание на статьи, помещенные в «Московском сборнике» за 1847 г., Ригельмана, Чижова, Хомякова и других и на отдельно напечатанную книгу «Путешествие в Черногорию» соч[инения] Александра Попова. Статьи сии показывают, что сочинители их суть пламенные славянофилы, которые о необыкновенном значении славян в древности, о стремлении их к дальнейшему развитию и о каком-то вопросе, обратившем на себя будто бы всемирное внимание, объясняются в тех же преувеличенных и двусмысленных выражениях, как объяснялись участники Славянского общества. Замечено еще, что в «Отечественных записках» помещено несколько весьма умных и сильных возражений против славянофилов.

Посему находящемуся в Москве чиновнику III отделения Кашинцову предписано обращать деятельнейшее внимание на выходящие там журналы, сборники и книги славянофилов и тотчас доносить о всех возгласах полуполитических и двусмысленных, а издатель «Отечественных записок» Краевский поощрен к продолжению помещения в его журнале статей в опровержение славянофильских бредней.

Получено частным образом сведение, что находящийся в Симбирске А. Языков сносится с московским писателем Хомяковым по предмету предположения Чижова издавать журнал с 1848 г. Как журнал этот замышлен славянофилами и будет издаваться в их духе, то начальникам 2-го и 7-го округов корпуса жандармов предписано иметь за Языковым и Хомяковым секретное, но самое бдительное наблюдение.

Адъюнкт Костомаров окончил новое показание. Он объяснил дело славянистов с той же откровенностью и почти в том же виде, как Белозерский.

По словам Костомарова, ученые в последние годы, занимаясь исследованиями о древностях и историею славянских племен, вовлеклись в рассуждения о том, чем были эти племена в древности и чем могут быть в будущем времени. Такие рассуждения тем более занимали их, что, с одной стороны, западные славяне изображают древних славян в самом блестящем положении, а немецкие ученые унижают племя славянское. От этого произошла борьба, доведшая славянофилов до другой крайности: они начали доказывать, что славянские племена впереди покажут что-то новое, чудесное, невиданное и пророчат им великую будущность.

Наши ученые, ревностно занимаясь историею славян, не могли не увлечься в заграничные бредни. Гулак, Костомаров и Белозерский, предаваясь тем же идеям, помогали друг другу в трудах, а в исходе 1845 и в 1846 г. Гулак и Белозерский начали называть круг своего дружества Славянским обществом. Около того же времени Костомаров придумал носить кольцо во имя св. Кирилла и Мефодия единственно из уважения к памяти первых просветителей славян, и по его предложению кольцо это носил Гулак, но он, Костомаров, не считал кольца символом общества и убеждал Гулака и Белозерского не называть круг свой обществом, напоминая им, что такие названия не дозволены законом. Дабы уничтожить это неудобство, он намерен был предложить начальству Киевского университета мысль учредить на законном основании общество занимающихся славянскими исследованиями, назвав оное обществом св. Кирилла и Мефодия по примеру тому, как Киевский университет назван во имя