‹‹     Головна





ДОДАТКОВІ СПОГАДИ ПРО ТАРАСА ШЕВЧЕНКА


[Вибрані спогади за виданням: Т. Г. Шевченко в воспоминаниях современников. — М., 1962. — 512 с.]



И. Д. Быков

ЗАМЕТКА О Т. Г. ШЕВЧЕНКО


Теплая душа Жуковского принимала полное участие в освобождении Шевченко, и он прежде всего просил императрицу Александру Феодоровну чрез посредство своего питомца 1, но это ему не удалось. Тогда Жуковский, будучи в хороших и; можно сказать, дружеских отношениях с Карлом Брюлловым, говорит ему:

— Напиши мой портрет для доброго дела. — Я думаю, я его продам, а деньги заплатим за Шевченко. — Если не удастся это, то мы разыграем в лотерее.

Брюллов согласился, портрет был написан. Когда портрет был окончен, то приезжает к Брюллову Михайло Юрьевич Виельгорский и просит Брюллова указать лицо, которое бы написало копию. Брюллов указал в то время на меня, и я копию исполнил за одну тысячу рублей. После того портреты были разыграны в лотерею, собраны деньги. Оригинал Брюллова достался императрице Александре Феодоровне, а мой портрет поступил в галерею Третьякова в Москве под именем Брюллова, и когда я просил Третьякова, чтобы он снял имя Брюллова, то он неохотно на то соглашался; и я не знаю, исполнил ли он мою просьбу или нет.



1 Наследника Александра Николаевича, впоследствии императора Александра II. (Прим. автора.)






Н. Д. Быков

ЗАМЕТКА О Т. Г. ШЕВЧЕНКО

Печатается по изданию: «Заметка Николая Дмитриевича Быкова о Т. Г. Шевченко», журн. «Русская старина», 1904, кн. 7, июль, стр. 59, где опубликовано впервые.

Быков Николай Дмитриевич (1812-1884) — художник и коллекционер, окончил Академию художеств в 1835 г., с 1849 г. состоял в Академии архивариусом.












* * *



Е. А. Ганненко

[ВОСПОМИНАНИЯ Ф. Л. ТКАЧЕНКО]



Г. Ткаченко был так добр, что охотно рассказывал мне о своем любимом товарище, хотя из этих рассказов я узнал, к сожалению, мало нового.

«Лицо у Шевченко, — говорил мне г. Ткаченко, — было не красиво, но выражение его показывало в этом человеке присутствие великого ума. Когда он говорил с женщинами, лицо его делалось необыкновенно приятным. Женщины его очень любили. Шевченко не был живописцем и под конец жизни сам сознал это; впрочем, композитор он был отличный. Исполнение далеко не соответствовало предначертанному плану, и не раз он плакал, неудачно рисуя картину, отлично им задуманную. [...]

Впрочем, это был вечный ученик, вечный труженик, вечный страдалец».

В 1840 году Шевченко в первый раз издал сборник своих стихотворений, который сделался скоро весьма популярным, особенно в Южной Руси. Тогдашняя южнорусская молодежь заучивала на память стихи Шевченко, которые, кроме изданной книги, расходились по Южной Руси во множестве тетрадок, с удовольствием переписываемых; альбомы даже сельских барышень наполнились стихотворениями Шевченко, рядом с стихотворениями Пушкина и Лермонтова.







Е. А. Ганненко

ВОСПОМИНАНИЯ Ф. Л. ТКАЧЕНКО


Печатается по изданию: «Новые. материалы для биографии Т. Г. Шевченко. Сообщено Е. А. Ганненко», журн. «Древняя и новая Россия», 1875, № 6, июнь, стр. 193 — 196, где опубликовано впервые, вместе с письмами Шевченко к Ткаченко.

Ткаченко Федот Леонтьевич (1812 — ?) вместе с Шевченко работал еще у Ширяева. (См. воспоминания И. К. Зайцева в наст. сб., стр. 45.) В 1836 — 1841 гг. учился в Академии художеств, потом преподавал в Полтаве каллиграфию и рисование.

Стр. 63. ...молодежь заучивала на память стихи Шевченко... — О популярности еще в 40-х гг. стихов Шевченко, особенно среди молодежи, говорят многие современники. Тотчас после выхода в 1840 г. в Петербурге первого сборника стихотворений Т. Г. Шевченко «Кобзарь» известность поэта распространилась по всей Украине и в России; книга, включавшая всего восемь стихотворений, произвела сильнейшее впечатление. Издатель альманаха «Сніп» Александр Корсун (Корсунов) рассказывает в своей статье «Н. И. Костомаров»:

«Раз идем мы с Николаем Ив-чем [Костомаровым, в Харькове, в 1841 г.] в собор на архиерейскую службу и заходим к Апарину в книжную лавку. Спрашиваем: нет ли чего новенького? Апарин подает тонкую книжечку — «Кобзарь». Мы присели на лавке, да и просидели не только обедню — и самый обед: всю книгу прочитали...

Это было что-то совсем особенное, новое, оригинальное. «Кобзарь» поразил нас! Не одних нас, а всех своих читателей. Даже величественный, блестящий (жалованными за девичий институт перстнями) генерал удостоил остановить меня на улице и передать свое восхищение Шевченко, который прислал ему свою книжку; а ведь [Петр Петрович] Артемовский-Гулак был чем-то вроде Юпитера!

Возвратившись домой, я под свежим впечатлением «Кобзаря» отправил Шевченко послание и «Сніп»; он мне написал ответ и прислал «Кобзарь». С этого времени у нас началась переписка». (См. журн. «Русский архив», 1890, вып. 10, октябрь, стр. 207.)

В середине 40-х гг. глубокое впечатление на прогрессивную интеллигенцию производили революционные произведения Шевченко, направленные против национально-казацкой романтики, против реакционно-дворянской историографии. Об этом вспоминают и Н. И. Костомаров, и П. А. Кулиш, и другие. Н. М. Белозерский, брат члена Кирилло-Мефодиевского общества, В. М. Белозерского, пишет в своей статье «Тарас Григорьевич Шевченко по воспоминаниям разных лиц» (журн. «Киевская старина», 1882, кн. 10, октябрь, стр. 69):

«Вас. Вас. Тарновский-отец (умер в 1865 г.) рассказывал мне, что у него в сороковых годах в Киеве бывали литературные вечера, которые посещали Н. И. Костомаров, Вас. Мих. Белозерский и другие друзья и знакомые Тарновского, и в числе их и Шевченко.

Однажды пришел он и прочитал только что написанное им известное «Посланіе до земляків». Общее содержание этого произведения и в особенности те места, где говорится о казацких гетманах, которых Шевченко первый понял и выставил в их истинном виде, произвело на всех присутствующих потрясающее впечатление: с этого момента поклонение ясновельможным и представление их героями-рыцарями рушилось... Слово Шевченко низвело их с пьедесталов и поставило на надлежащие места».












* * *



В. К. Репнина

[ШЕВЧЕНКО В ЯГОТИНЕ]



Однажды в прошлом [1843] году, в июле, я вышла в сад с мамой; было, вероятно, часов шесть; она была в своей большой шляпе с абажуром, как всегда, а я не глядела кругом, так что мы не замечали, что делалось на небе. Мы не прошли и ста шагов, как встретили [А. В.] Капниста с каким-то незнакомым мне человеком.

Капнист говорит нам: «Ведь собирается сильная гроза, взгляните на небо». Действительно, большие черные тучи, казалось, были готовы разразиться над нашей головою. Однако мама не сдавалась: может быть, мы еще успеем обойти лужок, — лужками в русских садах называются сенокосные луга. Пока шли эти переговоры, гроза надвинулась и разразилась, пошел крупный дождь; Капнист схватил мамину руку и побежал, я храбро следовала за ними шагом, а незнакомец остался...

Когда мы пришли домой, Капнист вернулся в сад за своим знакомым; я вышла на мамин балкон и скоро увидала, как они возвращались мокрые насквозь. Капнист, поселившийся у нас на часть лета ради своего больного сына, попросил разрешения провести, своего знакомого, художника, в гостиную, чтобы показать ему картины;, разрешение, конечно, было дано, и в ту минуту я узнала только, что это художник-живописец и поэт, причем даже больше поэт, нежели живописец, и что зовут его Шевченко.

Запомните это имя, дорогой учитель, оно принадлежит к моему звездному небу. Вечером Капнист один пришел к чаю и с тем очаровательным выражением, которое делает его красивым наперекор его уродству, принялся рассказывать нам о Шевченко, о его оригинальности, о том, что он поэт даже в своих внешних ухватках. [...]

Затем я уехала с родителями в Седнев. В наше отсутствие Шевченко снова побывал в Яготине, у моего брата и моей невестки, чтобы посмотреть портрет папы, писанный Горнунгом, так как ему заказали две копии этого портрета. Уезжая, он обещал еще раз приехать на две недели. Затем мы вернулись; и однажды вечером, в октябре, входит мой брат вместе с господином, которого он тут же представляет моим родителям: это был он. Потом брат говорит: «Вот моя сестра».

Я напомнила ему нашу первую встречу под дождем, несколько месяцев назад, и мы разговорились. Он показался мне простым и непритязательным. Он сразу стал у нас своим человеком, одним из тех, которые так удобны в деревне, кого приятно видеть в гостиной и кого можно оставлять одного, не боясь, что он щепетильно обидится. Глафира, по-видимому, очаровала Шевченко; он еще не был влюблен, но мог влюбиться при первом удобном случае.

Тут приехала моя сестра. Спустя несколько дней [...] я заболела той невралгией, о которой писала вам; дней восемь я не выходила из моей комнаты. В течение этого времени Шевченко прочитал одну из своих поэм, и все дамы были в восхищении. Я снова появляюсь на горизонте, — он с участием справляется о моем нездоровье; я опять вижу его ежедневно — он мне нравится, — но спокойно, именно как это могло и должно было быть.

Глафира по-прежнему — его солнце, а она держится просто и с тактом. Однажды вечером он предлагает прочитать нам другую свою поэму, под заглавием «Слепая». Сестра осталась с мамой: мы не хотели, чтобы в ее присутствии читалась вещь, которая напомнила бы ей о состоянии ее глаз. И вот он начинает читать.

О, если бы я могла передать вам все, что я пережила во время этого чтения! Какие чувства, какие мысли, какая красота, какое очарование и какая боль! Мое лицо было все мокро от слез, и это было счастьем, — потому что я должна была бы кричать, если бы мое волнение не нашло себе этого выхода; я чувствовала мучительную боль в груди. После чтения я ничего не сказала; вы знаете, что, при всей моей болтливости, я от волнения теряю способность речи. И какая мягкая, чарующая манера читать! Это была пленительная музыка, певшая мелодические стихи на нашем красивом и выразительном языке.

Позднее, когда я смогла говорить, я сказала ему: «Когда Глафира продаст свою первую картину и отдаст мне эти деньги, как она обещала, я закажу на них золотое перо и подарю его вам». Перед сном я так горячо молилась, я так страстно любила весь мир, я была так добра, — боюсь, даже добрее, чем я на самом деле.

Шевченко занял место в моем сердце, я часто думала о нем, я желала ему добра и желала сама сделать ему добро, притом — по моей горячности — сейчас и как можно больше. Я, втайне и не сознавая того, чувствовала ревность из-за предпочтения, которое он оказывал Глафире. Моя радость, может быть, слишком добра, грусть начинала становиться недоброй.

Один вечер он дурачился, болтал вздор и глупости. Видевши его раз великим, я хотела всегда видеть его великим; я хотела, чтобы он был неизменно свят и лучезарен, чтобы он распространял истину силою своего несравненного таланта, — и хотела, чтобы это сделалось через меня. О, хитрость и коварство «я», этого ненасытного «я», которое не хочет умереть и которого я не в силах смело убить! Я говорю ему: «Возможно ли, чтобы вам, которому дано было быть столь благим, доставляло удовольствие стать тем, что вы теперь. В тот день, когда вы нам читали «Слепую», я так горячо молилась за вас!» Тут он вскочил, схватил мою руку и поцеловал ее; нечего вам говорить, доставило ли это мне удовольствие. Это был лишний парус, чтобы ускорить быстрый бег моего челна.

Проходит еще несколько дней, и я узнаю от мамы, которая уже не покидала своей комнаты, что на одной свадебной вечеринке (я уже говорила вам, что нигде так не любят веселиться, как у нас) Шевченко имел слабость выпить больше, чем следовало. Словно острый нож пронзил мне сердце. Надо попенять ему за это, — но как? Перед тем я взялась переписать ему стихи; и вот я воспользовалась этим и прибавила там несколько аллегорических строк, которые хочу переписать вам здесь.

На одной стороне листа было написано: «Немногим даны в удел лира и свирель, но имеющие сердце любят вслушиваться в бряцание певцов восторженных или жалобно вопиющих, и в ответ на их золото есть и у них для обладателей высокого таинственная молитва и искреннее желание, и они (имеющие сердца), чающие в будущем прекрасного, воскликнут: бедная Оксана (это — имя героини поэмы)! Люди тебя погубили, и твой поэт забывает тебя!»

На другой стороне листа было написано: «Ангелхранитель поэта уныло летает над головой его, отягченной грешным сном. Он остановил полет свой, взор его полон болезненной любви. Он осеняет его крылами — и молитва, какую только могут сложить небожители, постигающие вполне, что есть созерцание божеств, — вырывается из уст его за вверенный ему сосуд, в который создатель влил столько прекрасного! Грех и соблазн стараются пошатнуть сосуд, и чистая, золотая струя на самом краю готова выкатиться из него и быть поглощенной грязью разврата... Горячая слеза упадает из очей ангела на сердце поэта — она его прожгла и обновила: он не погиб — нет! И раскаяние облекается в белую одежду, как невинность».

Это — плохой перевод того, что я написала Шевченко по-русски; но вам ведь нужен не мой стиль, а мои мысли, — о них перевод даст вам представление. Итак, когда он пришел к обеду, я отдала ему копию его стихов и сказала, что в ней есть еще что-то, писанное мною; он поблагодарил меня. Вечером, сверх всякого ожидания, мама вышла к чаю в гостиную; это меня радостно взволновало. Я принялась за чулок, который вяжу для вас; он начал подсмеиваться над моим непоэтическим занятием; потом он стал говорить о разных вещах; речь зашла о слепом поэте Козлове, Глафира принесла его произведения. И он прочитал нам оттуда несколько отрывков так задушевно, с таким искренним восхищением, что даже мама была очарована им.

В ту минуту, когда надо было идти спать, я на мгновение задержалась в гостиной после всех, как будто для того, чтобы взять кое-какие книги, и спросила его, сердится ли он на меня; он ответил: нет, и поблагодарил меня, но таким тоном, который меня не убедил.

На следующий день он не явился; так прошло четыре дня, — ему всё носили обед в его комнату; я мучилась, думала, что оскорбила его, хотела делать что-нибудь для него и, боясь писать ему, так как это, по-видимому, совсем не удалось, принялась вязать для него шерстяной шарф; шерсть дала мне мама. Наконец моя невестка, у которой он завтракал (летом и осенью она занимает у нас флигель, не примыкающий к большому дому), сказала ему, что я думаю, что он на меня сердится. Он ответил, что напротив, и вечером пришел к нам.

Не было никого, кроме Глафиры, Тани, меня и его, потому что m-lle Рекордон в счет не идет, особенно когда говорят по-русски. Я поздоровалась с ним, отдала ему шарф и сказала, что боялась, не сердится ли он на меня.

Когда убрали чай, m-lle Рекордон ушла, и мы остались вчетвером; он стал болтать вздор, и я сказала ему: как жаль, что он оставил свое уединение, потому что он і говорит столько глупостей; после этого водворилось полное молчание, никто не проронил слова. «Тихий ангел пролетел», — сказал Шевченко; это русская поговорка, означающая общее молчание. «Вы умеете разговаривать с ангелами, — сказала я, — расскажите же нам, что они вам говорят».

Он вскочил с места, побежал за чернильницей, схватил лист бумаги, лежавший на столе, и стал писать, потом подал мне эту бумагу, говоря, что это — посвящение к одному произведению, которое он вручит мне позже. На листе было написано следующее, в красивых и мелодичных стихах, по-русски, а это значит — пленительно и сладко: — В память 9 ноября (в этот день я написала ему тот выговор).


Душе с прекрасным назначеньем

Должно любить, терпеть, страдать,

И дар господний — вдохновенье —

Должно слезами поливать.

Для вас понятно это слово...

Для вас я радостно сложил

Свои житейские оковы,

Священнодействовал я снова

И слезы в звуки перелил

Ваш добрый ангел осенил

Меня бессмертными крылами,

И тихоструйными речами

Мечты о рае пробудил:


Он передал мне лист, я прочла; чистая и сладкая радость наполнила мое сердце, и если бы я поддалась обуревавшему меня чувству, я бросилась бы ему на шею.

Но я сказала себе: надо подумать; чтобы выиграть время, я вторично перечитала стихи, потом вскочила с места, — он в это время ходил по комнате; я сказала ему: «Дайте мне ваш лоб», — и поцеловала его чистым поцелуем, потому что это было сделано в присутствии Тани и Глафиры. Вечер, начавшийся так неприятно, кончился восхитительно. На следующий день я рассказала маме все, исключая поцелуя.

Дальше дни потекли мирно, он все время был со мною открыт, но без всякого фатовства или ухаживанья, без всякой чувствительности; мы даже не подавали друг другу руки, здороваясь. Он уехал с моим братом в Андреевку, и накануне его отъезда я дала ему молитву, в которой выражалось то, что я желала бы для него.

Он вернулся через десять дней, в течение которых я много думала о нем, и все по-русски; я не могла тогда писать ни на каком другом языке, я не могла разобрать, что во мне происходило, — вот почему я вам не писала. Наконец они вернулись. Мы сидели за чаем, когда он вошел в комнату; Капнист был у нас; увидав его, я вскочила во весь рост, но, заметив, что он обращает ко мне общий поклон, я села на свое место с очень неприятным чувством.

Он и мой брат говорили всё глупости, наконец после одной нестерпимой глупости брата я вскочила на диван, прошла за спиной Капниста, потому что я была заперта с обеих сторон, спрыгнула на пол и пошла к маме, которой я сказала, что Базиль и Шевченко болтают такой вздор, что я больше не могу выдержать.

Много позднее, когда папа уже лег, Базиль пришел к маме, и моя невестка позвала меня назад в гостиную, так как Шевченко будет читать свою новую поэму — ту, которую он посвятил мне. Я была так недовольна им, что не хотела идти; она мне сказала: «Иди же, ведь это для тебя». Я пошла. В гостиной были только поэт, Капнист, Лиза, Таня и Глафира, — больше никого. Капнист спросил меня: «Что с вами?» Я сказала, что я дурно настроена. «Надо стараться превозмогать себя».

Шевченко начал; я была в таком расположении духа, что мне хотелось все находить дурным; но я снова была побеждена. О, какой чудесный дар ему дан! Я не могла сдержать рыдания, Капнист молчал, Лиза тоже, Таня была почти растрогана, Глафира окаменела, у меня блестели глаза, лицо горело. Капнист подозвал к себе Шевченко, который остановился было предо мною, — и тут этот милый Капнист, который весь — сердце, начал расчленять и обсуждать поэму, хотел выказать себя холодным, рассудочным, положительным, — но это ему не удалось.

Шевченко отдал мне тетрадь, всю писанную его рукою, и сказал, что к этой рукописи принадлежит еще портрет автора, который он и вручит мне завтра. Я поблагодарила его очень сдержанно; все происходило как бы вне меня; я сказала, что дам ему кое-что.

На следующий день приехала княгиня Кейкуатова, и так как, гостя у нас, она не желает видеть никого из посторонних, то мне пришлось на все время взять ее на себя. Я кончила переписывать мое писанье, которого не могу вам перевести здесь, так как это было бы слишком длинно; меня что-то толкало писать эту вещь, я не могла дать себе отчета — что. Она озаглавлена: «Девочка». Это почти точная история моего сердца, разделенная на четыре эпохи: 12 лет, 18, 25 и 35, и в заключение — одинокая могила.

Когда настал вечер, я послала свое писание Шевченко в гостиную. На следующий день я его не видела из-за княгини Кейкуатовой, но невестка и Глафира сказали мне, что он был мрачен и очень странен и что он ушел тотчас после чая. Я была у мамы вместе с княг. Кейкуатовой; тут мне принесли записку, она была от него. Я не могу послать вам ее перевод, потому что у меня ее выпросил Капнист, который все это последнее время был для меня вашей тенью.

Я не хотела читать эту записку при Лизе Кейкуатовой; разговор зашел о том, что я написала: дело в том, чтв я имела глупость прочитать это Лизе Кейкуатовой. Мама сказала мне: «Я ревную: мне одной ты не читаешь своих писаний». И хотя маме я меньше всего хотела бы прочитать написанное мною, но так как я предпочитаю очертя голову бросаться в сечу, нежели выжидать и рассчитывать, то я пошла за своей черновой и прочитала это несчастное писание наскоро и так

скверно, как читает m-lle Рекордон. Мама похвалила слог, и больше ничего; но на ее лицо нашла та тень, которую я так хорошо знала и которая всегда сжимает мне сердце.

На следующий день мама ничего не сказала, но ее лицо сохраняло то же выражение. Она страстно желает, чтобы с нею были откровенны, а сама замкнута в высшей степени. Зная это, я подумала: чтобы рассеять ее неприятное чувство, прочитаю ей записку Шевченко. Это отнюдь не было любовное письмо, но записка, где поэтически высказывалось благоговение перед моей душевной болью и горечь сознания, что его талант слишком слаб, чтобы выразить чувства, обуревавшие его после чтения моей рукописи.

Я читала эту записку, как дура, и была очень рада, когда кончила. Что я предвидела, то и случилось. Мама была всецело занята этим, но хотела, чтобы разговор начала я. Она мне сказала много верного и хорошего о том, что я слишком легко пускаюсь в сердечные излияния; я храбро отвечала ей, что Шевченко для меня не чужой, что я очень люблю его и вполне ему доверяю. На это она мне сказала, что говорить то, что я говорила, — бесстыдство.

О боже! У нее есть слова, которые жгут и выворачивают сердце! Я, так любящая истину, будто бы изменила истине, распространяясь о страданиях, которых большую часть я вовсе не испытывала! Не ужасно ли, что мама так мало меня знает! Как будто я испытала только это! Есть вечно возобновляющиеся страдания, которых мое перо никогда не могло бы изобразить даже вам.

Слезы текли по моему лицу, но господь был со мной, и я воззвала к нему. Я вспомнила, как однажды, когда я плакала из-за какой-то несправедливости, вы, сказали мне, что я должна смотреть на унижение, не заслуженное мною в данном случае, как на законную кару за многие мои грехи, оставшиеся мне неизвестными. Эта мысль сильно поддержала меня. Мама, вероятно заметив, какое усилие я делаю над собою, попросила меня прочитать ей евангелие.

Мне пришлось читать две главы из ап. Павла; они так хорошо подходили к моему положению, что я сочла это новою милостью господа и утешилась.

Но вот я снова увиделась с Шевченко; он ничего не говорит мне о моем писании и вообще не разговорчив и не прост со мною, он, видимо, избегает меня. Моя невестка с удивлением спрашивает меня, что это значит; я отвечаю ей, что сама не понимаю.

Положение было странно до смешного: мы имели вид двух влюбленных, которые поссорились. Я решила положить конец этому недоразумению, и раз вечером, когда мы с ним были вдвоем в гостиной и он с мрачным видом шагал по комнате, я минуту помедлила, а потом сказала ему: «Почему вы перестали разговаривать со мною?» — «Не могу, не могу», — отвечал он; затем он овладел собою, остановился у рояля, о который я опиралась, и сказал, что никогда не переживал того, что испытывает с тех пор, как прочитал мое писание.

Не помню, что мы говорили дальше, но помню, что я уверяла его в моей дружбе к нему и просила его смотреть на меня как на сестру. Я прибавила еще, что, если он интересуется мною, я могу его уверить, что с тех пор, как я приобрела веру, я спокойна и счастлива. Потом я сказала ему, что мне надо идти к маме; он подал мне руку и сказал: «Прощайте, сестра». Припоминаю, что, говоря о моем сочинении, он сказал: «Да, это поэзия, страшная поэзия».

На следующий день у него был счастливый вид, со мною он держался сердечно и открыто; я, с своей стороны, с радостью вошла в это настроение взаимного доверия. Но скоро он опять стал молчалив и холоден, хотя все еще кроток, когда я заговаривала с ним. Я сделала для него несколько переводов. Весь день мне приходилось быть возле мамы, но как только я оставалась одна в своей комнате, я могла писать только по-русски, и мои молитвы, в которых он занимал большое место, превратились в конце концов почти в один непрерывный ряд рассеяний.

Я была точно в лихорадке; меня мучило его своенравие, а также — не скрою — и его несчастная слабость выпивать иной раз лишний стакан вина, — слабость, которая меня огорчала, от которой я хотела исцелить его; и это лихорадочное состояние сделало меня вялой и наконец ввергло меня в окаменелость, которая испугала меня; под влиянием этого чувства я и написала вам мое последнее письмо.

Я хотела тотчас вслед за ним послать вам это, но весь январь и часть февраля я прохворала, затем, когда я еще не вполне оправилась, заболел папа, и я через ночь дежурила при нем; это крайне утомило меня; потом оказалось, что я так хорошо спрятала первые три листа этого письма, что никак не могла их найти; наконец вчера вечером я их нашла в груде писем, и сейчас, хотя уже почти одиннадцать часов ночи, сажусь писать, чтобы если не окончить, то по крайней мере продолжить его.

Я дала Шевченко мою библию, и она доставила ему большое удовольствие. Под конец он стал так молчалив и так холоден со мною, что я от этого не только впала в уныние, но заболела. Восемь дней я почти ничего не могла есть; я так изменилась, что- моя невестка и Глафира поражались, а он, вероятно, и не заметил этого. Так продолжалось до 4 декабря, моего и мамина дня ангела,

В России празднуют именины. Утром мы отправились в церковь; после обедни Шевченко подошел ко мне и поцеловал мне руку с такой любовью и чистосердием, что я снова ощутила радость в сердце. Еще до обеда приехали г. и г-жа Капнист. Я как раз выходила из маминой гостиной, когда в нее вошел Капнист; он сердечно поздоровался со мной, спросил, как мое здоровье; я ответила, что я была больна, а теперь поправилась, — и мы разошлись в противоположные стороны.

Вечером Капнист попросил, чтобы я показала его жене стихи, которые посвятил мне Шевченко. Капнист знал, что я писала Шевченко аллегории с целью исправить его и что вывязала ему шарф. Он заговорил со мною о нем, и я очень оживленно отвечала ему. Он сказал, что опасается, как бы я не сделала вреда Шевченко, так как эти изъявления участия и интереса могут ему вскружить голову: «И неужели вы думаете, что этого достаточно, чтобы исправить его?» Я ответила, что поможет милость божия. «Милость божия строга (или взыскательна), — возразил он торжественно, — а вы поступали эгоистически, так как вы делали то, что доставляло вам удовольствие, не думая о последствиях, какие это может иметь для него».

Этот упрек со стороны Капниста, который никогда не говорил со мною в интимном тоне и пред которым я всегда чувствовала некоторое смущение, поразил меня. Он протянул мне руку, прося извинения за то, что позволил себе так говорить со мною; я отвечала, что искренно благодарю его. Эту ночь я почти не спала.

На следующий день невестка спросила меня, как я себя чувствую; я ответила ей, что по милости Капниста провела бессонную ночь; он спросил — почему, и я обещала сказать ему это наедине. После обеда мы остались одни, и я сказала ему, что много думала о его словах, что я считаю его укор справедливым, но думаю, что в тридцать пять лет могу себе позволить многое, чего в юности не сделала бы, и что я хочу быть только другом, сестрою Шевченко.

Он отвечал мне умно и сердечно, говорил о вас, подкреплял свои увещания ссылкою на ваши взгляды, которые, по его мнению, наверное совпали бы с его взглядами; говорил, что мне отнюдь не следует полагаться на свои тридцать пять лет, что возраст ничего не доказывает, что когда женщина и молодой мужчина называют друг друга сестрою и братом, в этом всегда есть опасность, что Шевченко, может быть, влюблен в меня, и это было бы несчастием для него; или же его самолюбию льстит мое внимание, — и в таком случае я, по его мнению, должна быть осторожна.

Словом, вывод из всего сказанного им был тот, что Шевченко надо уехать и что он берется увезти его к себе, добиться его доверия, заставить его высказаться и дать ему понять, что ему более нельзя жить в Яготине. От этого решения у меня сжалось сердце; я до такой степени пала духом, что Капнист сказал мне: «Если бы я знал, что это так серьезно, я не решился бы говорить с вами так, как говорил».

С этого дня милый Капнист, сказавший мне, что был поражен моим плохим видом, относился ко мне как нельзя лучше. У нас было много народу; это, естественно, освободило меня от обязанности неотлучно находиться в маминой комнате и дало мне гораздо больше свободы.

Он ухитрялся ежедневно по нескольку раз говорить со мною с глазу на глаз; он укреплял и утешал меня, советовал мне написать вам, говоря, что это облегчит меня и поможет мне, — но это мне было еще не под силу; он говорил еще, что хотел бы, чтобы вы были возле меня, чтобы молиться вместе со мною, и жалел, что сам лишен дара молитвы; словом, не могу вам передать, как добр и нежен он был ко мне.

Наконец, пробыв четыре или пять дней, он увез с собою Шевченко. За два дня до их отъезда я умоляла Шевченко довериться Капнисту, сделать его своим другом, следовать его советам; он отвечал, что сам желает этого, но что каждый раз что-нибудь становилось между ними.

В минуту отъезда Шевченко вручил мне какую-то бумагу, со словами: «По праву брата». Я прочитала; это была записка, писанная сначала на «вы», потом исправленная им на «ты», — письмо брата, где он, как брат, увещевал меня хранить в себе богатства, которые бог вложил в прекраснейшее из своих созданий. Я не могу послать вам перевод этого письма, потому что гадкий Капнист забрал у меня все письма Шевченко*, с тем чтобы показать их мне через год.

Часто во время моих бесед с Шевченко он уверял меня, что в этом мире невозможно высказать всю свою мысль, изъяснить свои убеждения, с чем я никогда не считалась ни в теории, ни на практике, и он не раз бывал свидетелем моих резких выпадов.

Итак, они уехали. Некоторое время спустя Капнист опять приехал, но один. Он сказал мне, что доволен Шевченко, но заметил, что он не вполне откровенен с ним; он уверился, что Шевченко убежден в том, что я сильно люблю его. Я показала ему то письмо, оно ему не понравилось, и он сказал, что предоставляет мне на выбор, вернуться ли Шевченко, но только на несколько дней, чтобы кончить начатые им картины, или совсем не вернуться.

Я хотела вполне подчиниться решению Капниста, но он решил заодно со мною, что неприезд Шевченко удивит всех домашних и что поэтому надо, чтобы он вернулся, но только на несколько дней. И вот недели через две после своего отъезда он вернулся в Яготин. У нас были гости; он искренно обрадовался свиданию со мною. В тот же вечер он уехал по делу, но только на один день; когда он вернулся, мой брат с женою уехали в Петербург.

Я много раз говорила с ним, откровенно говорила ему о чувствах, которые питаю к нему, — самых бескорыстных, какие во мне есть, — что я чувствую, что могла бы искренно любить его жену, если бы он женился, что я хотела бы, чтобы он был добр, чист и велик. Часто я бывала очень довольна им, в другие же разы он по-прежнему был холоден, молчалив, безучастен.

Наконец однажды он был сильно огорчен: человек, которого он считал своим другом и братом, оскорбил его грубо, низко, подло, попрекнув его его происхождением. Раз вечером, после чая, он сказал мне, что хотел бы поговорить со мною наедине. Я пошла с ним в большую гостиную, и тут мой милый Шевченко, такой добрый и сердечный, что, казалось бы, никто не решился бы причинить ему боль, рассказал мне ужасную обиду, которую нанесло ему письмо этого ложного друга, и, рассказывая, плакал от боли.

Видеть мужчину плачущим, особенно если горячо любишь его, чувствовать, что его унизили, — это очень больно; я не знала, что сказать, что сделать, чтобы утешить его; я прижала его голову к моей груди, обняла его, поцеловала его руку, целовала бы его ноги. Я хотела ему доказать, что если нашелся негодяй, который, вместо того, чтобы скорбеть о таком ужасном положении вещей и радоваться, гордиться и чувствовать себя счастливым, видя, что гениальный сын его родной страны избавился от этого позора, ставит ему его в вину, то есть существо, ставящее благородные чувства и священный огонь выше случайностей рождения.

Мне удалось успокоить его. Он развеселился и оживился, с удивительной легкостью перейдя от грусти к веселости. На следующий день он уехал, пробыл в отсутствии два с половиною дня и вернулся, хотя, кроме меня, никто не ждал, что он так скоро вернется. Я разговаривала с ним несколько раз, причем мое влечение к нему обнаруживалось все более и более; он отвечал мне иногда теплым чувством, но страстным никогда.

Глафира со своими двумя братьями уехала навестить своих теток, сестер ее отца, живущих близ Полтавы; она пробыла в отсутствии больше месяца. Я была расстроена ее отъездом; Шевченко, бывший при ее отъезде и видевший мою грусть, остался, по-видимому, совершенно безучастным; Капнист на его месте сказал бы мне дружеское слово. Два дня он был молчалив и холоден, хотя я проводила с ним почти весь день, потому что он работал в мастерской Глафиры над портретами детей моего брата, а я занимала их, чтобы они сидели смирно; но последние три дня его пребывания он был сердечен, братски нежен и добр.

Наконец наступил день и час его отъезда. Я со слезами бросилась ему на шею, перекрестила ему лоб, и он выбежал из комнаты. С тех пор я имела от него одно письмо, которое привело Капниста в бешенство, но которое я понимаю иначе: это — не любовное письмо; в этом письме он называет меня сестрою и, правда, говорит мне «ты», но это письмо нельзя оценивать так, как если бы его написал мне какой-нибудь кавалер. Шевченко — дитя природы и не имеет никакого представления о приличиях; но у него много такта, доброты и почтения ко всему святому, оттого он со всеми учтив, почтителен к старшим, и все его любят. Даже мама, так мало знающая его, очень расположена к нему, а папа его даже любит.

Он уехал от нас 10 января. После того он еще целый месяц пробыл в наших местах, но к нам больше не заезжал; легкомыслие ли это или деликатность, я не знаю. Теперь он в Петербурге в Академии художеств.

Такова моя история. Теперь я должна вам сказать, что Капнист убежден, что я люблю его и что я потеряла голову. Я же очень привязана к нему и не отрицаю, что, если бы я видела с его стороны любовь, я, может быть, ответила бы ему страстью; но так как я ни одной минуты не могла заблуждаться на этот счет, то я тотчас отвела этому чувству место среди тех, которые очищаются отречением, и мне нисколько не пришлось бы упрекать себя за него, если бы я не должна была сознаться, что оно слишком захватило меня, так что я забыла мою библию, стала вяла и неисправна в молитвах и гораздо менее строга в моем чтении, а потому холодна и одно время так убийственно настроена, что мне казалось — я утратила веру.







В. Н. Репнина

[ШЕВЧЕНКО В ЯГОТИНЕ]


Печатается по изданию: Т. Г. Шевченко и кн. В. Н. Репнина, сб. «Русские пропилеи», т. 2, Материалы по истории русской мысли и литературы, собрал и приготовил к печати М. Гершензон, изд. М. и С. Сабашниковых, Москва, 1916, стр. 179 — 263, где опубликовано впервые.

Публикуемый текст — перевод (с французского) отрывка из письма-исповеди В. Н. Репниной к ее духовнику — аббату Шарлю Эйнару, от 27 января — 1 марта 1844 г., из Яготина в Швейцарию (указ. сб., стр. 187 — 199),

Репнина Варвара Николаевна (1808 — 1891) — дочь героя Отечественной войны генерал-лейтенанта князя Н. Г. Репнина, племянница декабриста С. Г. Волконского.

Горячее чувство В. Н. Репниной к Т. Г. Шевченко не нашло в нем ответа. Но дружеские их отношения продолжались много лет. Когда Шевченко был уже в ссылке, он переписывался с Репниной, а она обращалась с ходатайствами об облегчении участи поэта-солдата к своему дальнему родственнику — начальнику III Отделения А. Ф. Орлову (разумеется, безуспешно).

Помимо письма-исповеди, Репнина подробно рассказывает о Шевченко (под именем «Березовского») в неоконченной повести без заглавия, писавшейся в начале весны 1844 г., вскоре после отъезда Шевченко с Украины в Петербург. Здесь Репнина говорит:

«Он был из малого числа избранных, которые, будучи богато одарены провидением, не имеют нужды принадлежать ни к какому сословию общества и бывают приняты всеми с особенным вниманием. Он был поэт... Поэт во всей обширности этого слова: он стихами своими побеждал всех, он выжимал из глаз слушающих его слезы умиления и сочувствия, он настраивал души на высокий диапазон своей восторженной лиры, он увлекал за собою старых и молодых, холодных и пылких. Читая дивные свои произведения, он делался обворожительным; музыкальный голос его переливал в сердца слушателей все глубокие чувства, которые тогда владычествовали над ним. Он одарен был больше чем талантом, ему дан был гений, и душа его, чувствительная и добрая, настраивала его цевницу на высокое и святое. Молва разносила печальные слухи о его детстве и юности, говорили, что он много страдал, что он купил ужасными испытаниями право громить сильных...» (См. «Русские пропилеи», т. 2, стр. 225.)

Об этой повести В. Н. Репнина упоминает в письме Шарлю Эйнару 19 марта 1844 г.: «После отъезда Шевченко... мне пришла охота написать роман о Шевченко, и на это я употребляла немногие свободные часы, какие у меня были». (Там же, стр. 186.)

Стр. 119. ...Капнист забрал у меня все письма Шевченко... — Эти письма до сих пор неизвестны.

Стр. 120. ...оскорбил его грубо, низко, подло... — Речь идет о Платоне Лукашевиче, помещике села Березани, лютом крепостнике.












* * *




Л. Ж. Жемчужников

[ИЗ ПИСЕМ О ШЕВЧЕНКО]



Все семейство Лизогубов горячо любило и ценило не только поэзию Шевченко, но и самого Тараса, жалело его и разными путями хлопотало о смягчении его тяжкого положения в ссылке. Андрей Ив. вел с ним весьма тогда опасную переписку; едва сам не подвергся неприятностям. Письма Шевченко я сам видел, и некоторые из них были с рисунками в тексте. При особых оказиях Андр. Ив. посылал ему деньги и получал о нем известия, а тоже и рисунки сепией, из которых один был подарен мне. Рисунок этот и еще другие рисунки Шевченко должны находиться в собрании моем рисунков, проданных мною Ивану Николовичу Терещенко.

У Андрея Лизогуба была во флигеле (где помещался домашний доктор и друг дома Шраг) мастерская. В ней-то проживал Шевченко, в ней-то работал он и писал; ее-то особенно жаль (она сгорела), так как стены ее были исписаны рукою Шевченко. Это была привычка его, и в мастерской Академии, в которой он умер, на стенах много было им исписано. В этой самой мастерской работал и я, вдохновляемый его могучим, теплым словом и кровавыми слезами.




* * *


Андрей Ив. Лизогуб говорил мне, что он, брат его Илья Ив. и все их семейство уговаривали Шевченко оставить у них свои бумаги, состоявшие, конечно, из стихотворений; но Шевченко взял их с собою и около Днепра был арестован. Мне Андр. Ив. дал им самим списанные псалмы Шевченко, «Наймичку», выпущенные цензурой стихи из его «Кобзаря» 1-го издания. Копии с этих произведений поэта были мною сообщены Кулишу. Очень сожалею, что не помню, кому я передал и от кого получил «Назар Стодоля», и едва ли эта тетрадь не была писана рукою Шевченко. Едва ли не Кулишу. [...]

Переписка с Шевченко у Андр. Ив. Лизогуба была. Письма Шевченко я видел и читал; в них иногда бывали его наброски пером. Шевченко присылал тоже и оконченные рисунки, сделанные им сепией очень хорошо, и два таких рисунка были подарены Лизогубом мне; теперь они находятся у Ивана Николовича Терещенко, которому я уступил свое собрание рисунков. Не худо было бы издать все или хоть лучшие рисунки Шевченко, а тоже и его гравюры. К этому своему собранию я подарил Терещенко копию — вполне точную, снятую для меня, — с подлинной рукописи Шевченко его «Дневника». По смерти Шевченко «Дневник» его был передан мне Мих. Матв. Лазаревским, и я был первый, прочитавший его для помещения в «Основу», насколько дозволялось цензурой. Оригинал был мною возвращен Мих. Матв. Лазаревскому.

Переписка Лизогуба с Шевченко, во время его ссылки, велась весьма секретно, так как Андр. Ив-чу были неприятности и он был предупрежден о том, что за ним присмотр III Отделения.

Отношения Шевченко к Лизогубам, до ссылки и во время ссылки, были хорошие, а с Андреем Ив. — едва ли не дружеские; однако ж случалось, что Илья Ив. журил Шевченко за выходки, весьма рискованные, случавшиеся с ним в шинке. Лизогубы всячески старались смягчить судьбу Шевченко во время его ссылки и помогали ему материально. Они обращались с просьбами за него к Василию Алексеевичу Перовскому, в то время начальнику края Оренбургского. Перовский знал о Шевченко от К. П. Брюллова, Вас. Андр. Жуковского и пр. Просил за Шевченко у Перовского, при проезде его через Москву, и граф Андр. Ив. Гудович (брат жены Ильи Ив. Лизогуба); просил за него и в Петербурге и в Оренбурге двоюродный брат мой, известный теперь публике поэт, граф А. К. Толстой. Но Перовский, хотя и был всесильным сатрапом, как выразился Шевченко, ничего не мог сделать для Шевченко: так был зол на поэта император Николай Павлович. Перовский говорил Лизогубам, Толстому и Гудовичу, что лучше теперь молчать, чтобы забыли о Шевченко, так как ходатайство за него может только послужить во вред ему. Факт этот есть факт несомненный и серьезный, так как освещает личность В. А. Перовского иначе, чем думал о нем Шев« ченко. Перовский, суровый на вид, был добр, чрезвычайно благороден и рыцарски честен: он всегда облегчал судьбу сосланных, о чем не раз заявляли эти сосланные поляки и русские, но в пользу Шевченко он сделать что-либо был бессилен. Император Николай считал Шевченко неблагодарным и был обижен и озлоблен за представление его жены в карикатурніш виде в стихотворении «Сон». [...]

По смерти императора Николая граф А. К. Толстой, высоко ценивший талант Шевченко, был неизвестным, но не бессильным, участником прощения Тараса Григорьевича. Любимец императора Александра II и императрицы, с которыми видался ежедневно, он пользовался случаем и действовал в пользу Шевченко; так он действовал некогда и в пользу И. С. Тургенева, когда тот был арестован. Я никогда не говорил с Шевченко о Перовском, не только потому, что он мой дядя, но главное потому, что разговор с Шевченко о времени его страданий вызывал в нем перемену в лице от страдания и злобы. Он сдерживал себя и стискивал зубы.

Прекратилась ли, и ежели прекратилась переписка Лизогубов с Шевченко, то когда и почему, — мне неизвестно. Лизогубы, как я уже сказал, любили Шевченко, но и ценили его как поэта и певца малороссийских песен, которые он пел приятным голосом, вполне сохраняя характер народный, глубоко чувствовал, что пел. А Лизогубы были большие и сериозные знатоки музыки. В усадьбе Лизогубов, в Седневе, ему всегда был готов приют в живописной мастерской, — во флигеле, который помещался в саду с особым ходом в мастерскую, через особые сени. В этой самой мастерской работал и я в 50-х годах, и тогда еще ее стены были исписаны стихами рукою самого Шевченко.

О жизни Шевченко в Петербурге после его ссылки, в 1858 — 1859 годах, я ничего не могу сказать, так как жил в то время за границей. В Париже я узнал подробности возвращения Шевченко от Кулиша, который по приезде туда рассказал; он же привез мне фотографические портреты Шевченко, Костомарова и свой, для того чтобы через мое посредство и под моим наблюдением с них сделаны были литографии. Портреты были прекрасные, и я исполнил его просьбу; они были налитографированы лучшим литографом Муильроном (A. Mouilleron). Вместе с сим Кулиш привез мне от Шевченко другой его фотографический портрет в подарок, за участие в облегчении его положения, о чем узнал он от друга своего Мих. Матв. Лазаревского и Кулиша.

В первый раз я встретился с Шевченко, приехав в Петербург из-за границы, и этот случай рассказан мною в «Основе», в мартовской книжке 1861 года.

Об отношениях Шевченко к Лукерье я никогда с ним не говорил. Друзья Шевченко и все любящие его боялись этой свадьбы, жалеючи его и уважая, так как не предвидели от того ничего хорошего. Об Лукерье отзывались неодобрительно.




* * *


Касательно рассказа о рисунке Шевченко, брошенном на пол В. А. Перовским, и ударе его по лицу я совершенно не верю, так как такой поступок противоречит натуре В. А. Перовского. Не знаю, откуда взял Чалый сведение, будто бы В. А. Перовский был враг литераторов. Я знаю, что он любил и был в приятельских отношениях с В. Жуковским, художество любил и понимал. Сомневаюсь, видел ли он когда-либо Шевченко. Я хорошо знал Круневича (доктора), Б. Залеского, Желиговского (Сову), и от них, кроме хорошего, о В. Перовском ничего не слышал; а эти люди неподкупные и, не стесняясь, высказали бы мне правду; они не могли не знать о таком чудовищном случае с Шевченко. Это мог знать и приятель сосланных, Сераковский, который никогда ничего, кроме хорошего, о В. А. (Перовском) говорить не мог, так как ему был много обязан. Это мог тоже знать и Мих. Лазаревский, с которым я не раз подробно говорил о Шевченко. Лазаревский со мной был вполне откровенен и, не читая сам «Дневника» Шевченко, после его смерти передал его мне в руки.

Где-то все рисунки Шевченко? Хорошо бы собрать и издать их. Я знаю, что у В. В. Тарновского их немало. У меня было несколько, в числе которых очень хороший рисунок карандашом, подаренный мне В. В. [Тарновским], и прекрасный рисунок сепией, получен от А. И. Лизогуба, который Шевченко прислал ему из своей несчастной ссылки. Все эти рисунки, в числе моего собрания, состоящего из нескольких тысяч рисунков, находятся теперь у [И. Н.] Терещенко. В этом же собрании и наброски Штернберга. Полагаю, вам можно узнать в Киеве, где Ив. Ник. Терещенко, с ним списаться и снять копии с того, что окажется пригодным в виде украшения и дополнения текста.




* * *

Могу дополнить еще словами гр. Александры Андр. Толстой (весьма почтенной и правдивой), находившейся в дружбе с Вас. Ал. Перовским, посещавшей его в Оренбурге и стоящей близко ко двору, приятельницы поэта Жуковского, гр. А. К. Толстого, близко мне знакомой, которая положительно подтверждает, что В. А. Перовский делал все возможное для облегчения участи Шевченко.

Как видно, Шевченко часто приходил в недоумение о том, что обвиняют его в нарисований карикатур на императора Николая, его жены и близких к нему; он заверяет, что никогда карикатур не рисовал, — и это правда, но тут недоразумение: он нарисовал карикатуры стихами. [...]

Император Николай был обижен лично как муж и за мать своих детей, на что указывает в своем докладе гр. Орлов, и, кроме того, как на опасного по своему образу мыслей поэта, талантливые произведения (которого) распространены по всему краю. Вот причина того недостойного императора мщения, гнетущего Шевченко, Вот почему и сын его не тотчас по воцарении примирился с прощением Шевченко. Прощению много способствовала в. кн. Мария Николаевна, находившаяся в дружеских почти отношениях с гр. А. Толстым, который высоко ценил талант Шевченко. Без содействия вел. княгини, как сестры императора и как всесильного президента Академии, никакие просьбы и никакие хлопоты доброго и почтенного вице-президента; гр. Ф. П. Толстого не помогли бы изменить участи поэта.






Л. М. Жемчужников

[ИЗ ПИСЕМ О ШЕВЧЕНКО]


. Печатаются по изданию: М. Возня к, 3 оточення Тараса Шевченка, журн. «Культура», Львов, 1925, № 3, март, стр. 38 — 45, где опубликованы впервые.

Отрывки взяты из писем к биографу Шевченко, А. Я. Конисскому: I — от 4 августа 1895 г. из Чернигова; II — от 18 октября 1897 г. из Погорелиц; III — от 24 января 1898 г. из Москвы; IV — от 17 октября 1898 г. из Погорелиц.

Жемчужников Лев Михайлович (1828 — 1912) — известный художник, родной брат поэтов Владимира, Александра и Алексея Жемчужниковых и двоюродный брат поэта и драматурга А. К. Толстого (соавторов под псевдонимом «Козьма Прутков»). Живописи обучался в Петербурге, потом в Париже. В первой половине 50-х гг. жил на Украине, где познакомился и подружился со многими людьми, лично знавшими Шевченко. Хлопотал с другими друзьями Шевченко о его освобождении из ссылки. Оставил очень ценные записки — «Мои воспоминания из прошлого», опубликованные только частично: два выпуска, в которых повествование доводится лишь до 1855 г. О Шевченко написал мемуарную заметку: «Воспоминание о Шевченко; его смерть и погребение» (см. наст, сб., стр. 338).

Стр. 122. Все семейство Лизогубов... — знакомых Шевченко по Седневу, где поэт бывал перед ссылкой: Андрей и Илья Ивановичи, сестра их Софья,

Стр. 123. ...«Дневник» его... для помещения в «Основу»... — Подготовленный к печати Л. М. Жемчужниковым, «Дневник» Т. Г. Шевченко был впервые опубликован в петербургском украинском журнале «Основа» в 1861 — 1862 гг., тотчас после смерти поэта,

...Перовскому, в то время начальнику края Оренбургского. — Начальником края и командующим Оренбургским отдельным корпусом (в котором ШевченкоЯ служил солдатом с июня 1847 по август 1857 г.) В. А. Перовский был дважды: в 1833 — 1841 и в 1851 — 1857 гг., причем в первый раз именовался оренбургским военным губернатором, а при вторичном назначении был уже оренбургским и самарским генерал-губернатором. С Шевченко он лично никогда не встречался. В делах III Отделения сохранилась собственноручная записка В. А. Перовского от 4 февраля 1850 г. к начальнику штаба III Отделения Л. В. Дубельту, в которой читаем:

«Зная, как у вас мало свободного времени, я не намерен докучать вам личными объяснениями, и потому, прилагая при сем записку об одном деле, прошу покорнейше ваше превосходительство прочесть ее в свободную минуту, а потом уведомить меня: можно ли что-либо, по вашему мнению, предпринять в облегчение участи Шевченко?»

Упоминающаяся здесь (вторая) записка давала краткое изложение существа «дела» Шевченко: «...Шевченко был арестован ...отправлен... на службу рядовым за сочинение на малороссийском языке пасквильных стихов... С тех пор рядовой Шевченко вел себя отлично, хорошо... В прошлом году... командир отдельного Оренбургского корпуса 1, удостоверившись в его отличном поведении, службе и образе мыслей, испрашивал ему дозволения рисовать, но на это представление последовал отказ... Рядовому Шевченко около сорока лет; он весьма слабого и ненадежного сложения...» и т. д.



1 В. А. Обручев.



Очевидно, это обращение Перовского (через голову тогдашнего военного начальства Шевченко) прямо в III Отделение и явилось результатом настоятельных просьб, о которых несколько раз упоминает Л. М. Жемчужников; например, в своих мемуарах он пишет:

«Лизогубы, гр. А. Толстой, гр. А. И. Гудович просили Вас. Алекс, Перовского облегчить участь Шевченко, но он отвечал, что Шевченко неблагодарный, что для него ничего нельзя сделать теперь...» (Л. М. Жемчужников, Мои воспоминания из прошлого, выпуск второй: В крепостной деревне, изд. М. и С. Сабашниковых, 1927, стр. 56.)

Ответ Л. В. Дубельта (20 февраля 1850 г.) на обращение Перовского гласил: «Вследствие записки вашего высокопревосходительства от 14 февраля, я счел обязанностью доложить г. генерал-адъютанту графу Орлову... Его сиятельство... изволил отозваться, что, при всем искреннем желании сделать в настоящем случае угодное вашему высокопревосходительству, полагает рановременным входить со всеподданнейшим докладом...» (Документы из фонда III Отд., I экспед., дело № 81 — 1847 г., ч. 6, лл. 96 — 101.)

Стр. 124. ...ежели прекратилась переписка Лизогубов с Шевченко, то когда и почему... — После второго ареста Шевченко (в 1850 г. в Оренбурге), при котором у него были обнаружены письма А. И. Лизогуба, последний получил от III Отделения строгое предупреждение. Ссылаясь на чье-то устное сообщение, А. Я. Конисский пишет:

«Проводя лето 1850 г. в Чернигове у своих родственников Занькевичей, Орлов через черниговского губернатора Павла Гессе призвал к себе Лизогуба. С глазу на глаз он ругал его за дружбу и переписку с Шевченко и от имени царя запретил ему переписываться с ним, угрожая, что в противном случае «и ему, Лизогубу, найдется место там же, где находится Шевченко». За Лизогубом с того времени был установлен негласный надзор полиции». (О. Кониський, Тарас Шевченко — Грушівський, хроніка його життя, т. II» Львов, 1901, стр. 91. Цитируем в переводе с украинского.)

...жил в то время за границей. — Во многих биографических работах о Шевченко повторяется ошибочное утверждение, будто поэт встретился со Львом Жемчужниковым тотчас по своем приезде в Петербург, весной 1858 г.

Стр. 125. Касательно рассказа о рисунке Шевченко... и ударе его по лицу... — В биографии Шевченко, изданной Чалым, есть такой эпизод: «По словам Бартенева, начальник Оренбургского края Перовский, не терпевший писателей по принципу и допустивший дважды подвергнуть телесному наказанию покойного Достоевского, рассердившись, ударил поэта по лицу, факт этот недавно засвидетельствован печатно: в кн. 4 «Исторического вестника» за 1882 г. Лесков удостоверяет, что он слышал от самого Шевченко, что Перовский действительно позволил себе такое недостойное обращение с ним». (М. К. Чалый, Жизнь и произведения Тараса Шевченко. Свод материалов для его биографии, Киев, 1882, стр. .80 — 81.)

Упоминаемое Чалым свидетельство Лескова содержится в статье последнего «Иродова работа». (См. журн. «Исторический вестник», 1882, кн. 4, апрель, стр. 191.)

Длительный спор в дореволюционной биографической литературе (Н. Лесков, М. Чалый, Л. Жемчужников, А. Ускова, А. Конисский, Е. Гаршин, М. Лазаревский, В. Репнина, П. Мартос и пр.) о телесном наказании Шевченко во время его службы в армии давно может считаться разрешенным: такому наказанию поэт сам не подвергался, хотя и видел часто вокруг себя подобные случаи. Лично с В. А. Перовским, как мы знаем совершенно точно, Шевченко никогда не встречался.

Стр. 126. ...никогда карикатур не рисовал... — В самом деле, в следственных материалах по «делу» Кирилло-Мефодиевского общества никакие антиправительственные рисунки Шевченко не упоминаются. Мало того, когда начальник Оренбургского корпуса, военный губернатор В. А. Обручев обратился в III Отделение (20 ноября 1849 г.) с сообщением, что Шевченко «ведет себя хорошо и... заслуживает ходатайства о дозволении заниматься ему рисованием», шеф жандармов отважился (впервые после ссылки поэта) подать «всеподданнейший» доклад «О рядовом Шевченко» Николаю I (9 декабря 1849 г.)! и здесь указывал:

«Принимая во внимание, с одной стороны, одобрительный отзыв нынешнего начальства о поведении Шевченко, а с другой, что рядовой сей и в прежнее время неблагонамеренность свою обнаруживал в сочинении стихов, рисунков же подобного содержания не было между его бумагами, я осмеливаюсь испрашивать, не соизволите ли высочайше разрешить ему заниматься рисованием, с тем, однако же, чтобы он произведения свои представлял на просмотр оренбургского военного губернатора Генерал-лейтенант граф Орлов.

Генерал-лейтенант Дубельт».

Следовательно, позднейшее заявление Дубельта (1862) в его «Заметках», будто бы в 1847 г. в изъятых у Шевченко бумагах были найдены «карикатуры на особ императорской фамилии и в особенности на государыню императрицу» (см. журн. «Голос минувшего», 1913, кн. 3, март, стр. 170), — является просто полицейским домыслом «post factum»...












* * *



М. С. Кононенко

РАССКАЗЫ О Т. Г. ШЕВЧЕНКО

(Из народных уст)


Пользуясь солдатским мундиром, которому повсюду открыты двери земледельческой хаты, случилось мне во время похода выслушать интересные рассказы и воспоминания о великом нашем поэте Т. Шевченко, и ими-то хочу я в настоящее время поделиться с читателями.

Около девяти часов вечера приплелись мы, солдаты, в село Носовку, Черниговской губернии; дело было зимою. [...]



* * *


 — Видел я Шевченко целых два раза: раз в Яготине, а второй раз — когда возил его во Вьюнище.

 — Да ведь ты рассказывал уже об этом, только правда ли оно? Потому что ты говорил нам, что он пан, а мне вот недавно учитель...

 — Да нет, это ты не разобрал! — перебил его хозяин. — Я говорил, что он только похож был на пана, — одевался по-пански, понимаешь?

Последний этот разговор так заинтересовал меня, что я сразу же стал просить хозяина, чтобы тот рассказал мне о Шевченко. Старичок был живой, разговорчивый и тотчас начал рассказывать, однако на третьем слове остановился и спросил меня:

 — А откуда ты, солдат?

 — С Полтавщины, — отвечал я.

 — Так вот, если ты с Полтавщины, то слышал, наверное, про господ Галагана и Марковича 1, — Галаган жил в Прилуках, а Маркович в деревне, — хороший был пан, царство ему небесное, я когда-то был его крепостным, кучером, а когда воля вышла, так пошел в приймы и живу вот теперь здесь, в Носовке. [...]


1 Николай Андреевич, историк. (Прим. автора.)


Так вот, приезжаем мы однажды в Прилуки к Галагану, ан и Шевченко там. Кто мне показал его тогда и рассказал о нем, не знаю, — помню только, что тогда увидел я его в первый раз. Там рассказывали, что он был из мужиков и что помещик отдал его в Питер, в художники. [...]

Мне такую штуку рассказывал о нем Зосим, который был лакеем у Марковича.

 — Поехали мы, — говорит, — с паном к Скоропадскому на обед; поехал с нами и Шевченко. Уселись господа за стол, ждут обеда. Вот Скоропадский и давай хвалиться да хвастать, как это хорошо живут у него крепостные: «Я им, говорит, и то, я им, говорит, и другое, — живут они у меня, как у бога за пазухой!» Слушают господа, а особенно Шевченко. Вдруг откуда ни возьмись — так уж оно, видно, должно было случиться! — лакей Скоропадского сделал какую-то оплошность, забыл что-то подать или там что. Вот Скоропадский вскочил из-за стола — да в лакейскую. Прибежал да того лакея бац, бац по физиономии, а дверей и не затворил за собою; вот гости и увидели все это. Да только, конечно, все они были господа, так им и все равно — привыкли к этому и не обратили никакого внимания. Только не так это показалось для Шевченко, он весь вскипел, словно его кипятком обдали, схватился с места, да, не зная, что делать, взял руками конец стола и так его стряхнул в сердцах, что и бутылки и рюмки — все так и посыпалось наземь. Скоропадский услышал звон — да в столовую, но Шевченко взял шапку и направился к выходу.

 — Что это такое?! — завопил Скоропадский.

Шевченко глянул на него, рванул изо всех сил свою шапку, разодрал ее пополам и воскликнул, бросив половину своей шапки в Скоропадского:

 — Хорошо о людях заботишься! Хорош пан, нечего сказать! — да с тем и ушел. С того времени он уже у Скоропадского не бывал никогда. [...]

Затем последовало длиннейшее повествование о том, как. арестовали Шевченко и за что. [...] Рассказчик называл Шевченко «вольником», то есть человеком, которому дорога на свете только воля. (Один помещик) написал губернатору, что Шевченко настраивает мужиков на восстание против помещиков... Узнав об этом, Шевченко тотчас собрался ехать в Киев, но по дороге, в местечке Броварах, Киевской губернии, его настигли «двадцать четыре» жандарма и, схватив его; посадили в закрытую карету с решеткой и повезли в Киев, а там только перепрягли лошадей, да и отправили дальше, прямехонько в Питер. [...]

В Питере Шевченко осудили и сослали, а когда воля вышла, так и его выпустили; и теперь он где-то живет, но где — кто его знает.

Я заметил на это, что Шевченко умер и что его похоронили над Днепром на высокой горе.

Рассказчик покачал головой, усмехнулся и проговорил:

 — Слыхали и мы про это, только врут всё; это нарочно пустили такой обман... Шевченко жив, да только он добивается, чтобы господа поотдавали людям свою землю, — вот его и сделали мертвым.

Беседа после этого перешла на вопрос о земле, и о Шевченко не говорили уже больше ничего...






М. С. Кононенко

РАССКАЗЫ О Т. Г. ШЕВЧЕНКО

(Из народных уст)


Печатается в переводе с украинского издания: М. Школиченко, Оповідання про Т. Шевченка (З народных уст), журн. «Зоря», Львов, 1892, № 5, 1 (13) марта, стр. 94 — 98, где опубликовано впервые.

Кононенко Моисей Степанович (1864 — 1922) украинский поэт и прозаик, писал также под псевдонимом «Школиченко»; родом с Полтавщины, из крестьян. Издал сборник стихов «Нещасне кохання» (1883), «Лира» (1885), «Струна» (1908), «Хвилі», кн. I и II (1917); повести «Між народ» (1894), «На селі» (1898).

Его записи рассказов о Шевченко «из народных уст» стоят в одном ряду со многими другими полуфольклорными материалами этого рода: В. Беренштама (см. наст. сб., стр. 127), В. Щурата (см. наст. сб., стр. 142), А. Матова (см. наст. сб., стр. 188 и 206), И. Волошина (см. наст. сб., стр. 263), К. Оберучева (см. наст. сб., стр. 260) к других.

Стр. 134 ...лакея бац, бац по физиономии. — Эпизод этот, возможно, лежит также в основе соответствующего места и воспоминаний Афанасьева (Чужбинского) (см. наст. сб., стр. 79).

...пустили такой обман... Шевченко жив... — обычный в народных рассказах о Шевченко мотив: он бессмертен, а в его могиле спрятаны гайдамацкие ножи, с помощью которых народ истребит царя и господ и завоюет себе волю...












* * *



И. И. Волошин

АКЫН-ТАРАЗИ

(Воспоминания Тобакаяка Мамбетова)



Рассказывает старый 87-летний чабан с Мангышлака Тобакаяк Мамбетов то, что слышал от своего отца.

Однажды их глухой аул облетела новость. Привез ее из города приказчик купца; так, дескать, и так: появился в городе ученый человек по имени Тарази. Он очень мудр и очень смел, он не боится даже самого ояза (уездного начальника). Он болеет о судьбе людей, ходит к ним в жилища и раздает им деньги.

Для него все люди — это люди; бедные и богатые, казахи и русские — все для него равны. Все очень уважают Тарази за ум и смелость. А зовут его Тарази потому, что он правдив, как весы («терезы»).

С той поры проходит полгода, — так рассказывает Тобакаяк Мамбетов, — прибывает из города в аул еще один казах и подтверждает слух о замечательном человеке по имени Тарази. Только вот какое дело, говорит казах: Тарази живет в городе не по своей воле. Его загнали туда царские собаки. Тарази — акын. Но начальники строго стерегут, чтобы от него не шли к людям его правдивые песни. Песен Тарази боится сам русский царь.

О славном акыне Тарази заговорил весь аул. Девятнадцать человек казахов порешили отправиться в город и посмотреть на акына собственными глазами.

Казахи гостили у Тарази несколько дней. Принимая гостей, он делился с ними всем своим добром. Он просил казахов приезжать к нему в гости почаще, приезжать с женами, с семьями.

А на прощанье Тарази говорил так:

 — Верьте, когда-нибудь и для бедных наступит счастливая пора; все люди, кто только трудится — казак ли он или русский, — все будут жить привольно и весело.

Долго, очень долго вспоминали казахи все, что слышали и видели в городе. «Впоследствии мои земляки узнали, — говорит Тобакаяк Мамбетов, — что они посетили великого украинского акына Тараса Григорьевича Шевченко». [...]

Среди татарского народа есть такое легендарное предание о Шевченко. Жил будто бы на свете один волшебник-художник. Он рисовал людей, и люди эти становились живыми. Узнал о художнике русский царь. Испугался, чтобы к волшебнику этому не перешла царская власть, сослал его на каторгу и запретил до конца жизни рисовать. С тех пор русские цари очень гневаются, когда кто-нибудь из их подданных рисует людей.







И. И. Волошин

АКЫН-ТАРАЗИ

(Воспоминания Тобакаяка Мамбетова)


Печатается в переводе с украинского издания: Ів. Волошин, Акин-Тарази, «Літературна газета», 1939, 17 января, № 3, стр. 2, где опубликовано впервые.

Сходная запись помещена в сб. «Шевченко в народній творчості», изд. Академии наук УССР, Киев, 1940, стр. 124, где дано другое заглавие: «Мудрий акин Тарази (Тарас). Казахський переказ»; подпись: «От пастуха Тобакаяка Мамбетова, 87 лет, Оренбург, Записали И. Волошин и Даригул Турсунов, 30/Х 1938 г.». (Цитируем в переводе с украинского.)

Запись воспоминаний старого казаха представляет интерес как свидетельство живой народной памяти о пребывании Шевченко в ссылке.













* * *



В. Л. Левицкий

К БИОГРАФИИ ШЕВЧЕНКО

(Воспоминания Малецкого)


В 1859 и 1860 годах бывал г. Малецкий, — в настоящее время инженер в Стрые, а тогда ученик военной школы в Петербурге, — у своего товарища, графа Эдварда Подосского, студента-юриста, проживавшего на квартире у известного артиста-художника Мартынова.

У этого-то Мартынова собиралась трижды в неделю компания молодых и старшего возраста литераторов, артистов и т. п., развлекаясь серьезными и веселыми беседами, нередко с вином.

Бывали там среди других поэт (М. И.) Михайлов, Бронислав Залеский, инспектор университетских студентов Шефлер и наш известный поэт Тарас Шевченко. Заходил туда также и г. Малецкий (в то время шестнадцатилетний ученик), у которого сохранились следующие воспоминания о Шевченко:

«Как молодой человек, — рассказывает г. Малецкий, — не рбращал я на Шевченко больше внимания, чем на кого бы то ни было другого. Помню, однако, хорошо, что Шевченко, так же как и художник Мартынов, был задумчив, экзальтирован и неразговорчив; неоднократно по полчаса просиживали они с головой, опертой на руку, в веселом обществе, не вмешиваясь совершенно в разговор.

Шевченко имел в то время еще здоровый вид. По внешности мне кажется наиболее похожим портрет, изданный в 1861 году во Львове Гутовским (в шапке и кожухе).

Из разговоров, касающихся политических и общественных дел, которые велись в упомянутом выше кружке, у меня сохранилось впечатление, что Шевченко часто любил говорить об обидах, чинимых мужику польской шляхтой, которую ненавидел; ударяя себя при этом рукой в грудь, он повторял непрестанно: «Вот можете убедиться на моем примере».

Члены этого кружка были охвачены идеями либерального федеративного панславизма и — прежде всего — федерации украинцев, поляков и русских. Среди других они организовали в конце 1860 года в Казанском соборе панихиду в память погибших в то время в Варшаве пяти поляков; на этой панихиде присутствовал и Шевченко.






В. Л. Левицкий

К БИОГРАФИИ ШЕВЧЕНКО

(Воспоминания Малецкого)


Печатается в переводе с украинского издания: Звістки і замітку зладив Василь Лукич, До життєписі Шевченка, сб. «Варта», літературний збірник, Стрый, 1887, стр, 206 — 215, где опубликовано впервые.

Левицкий Владимир Лукич (1856 — 1932) — западноукраинский Писатель, публицист; писал под псевдонимами «Вас Лукич», «В. Січовик». Служил нотариусом. Начинал литературную деятельность вместе с Иваном Франко в прогрессивных львовских студенческих изданиях; впоследствии перешел на буржуазно-националистические позиции.

Малецкий Гаспар — военный инженер в Стрые; накануне восстания 1863 г. состоял в польской революционной организации в Петербурге.

Стр. 335. ...инспектор... Шефлер... — Инспектором Петербургского университета был в то время тот же Александр Иванович Фицтум, с которым Шевченко был знаком еще в конце 30 — начале 40-х гг.; его имя неоднократно упоминается в автобиографической повести Шевченко «Художник».

Стр. 336. ...организовали в конце 1860 г. ... панихиду... — 13 февраля 1861 г. в Варшаве, во время мирной демонстрация, были убиты жандармами пять студентов; панихида в память убитых состоялась 22 февраля 1861 г. в костеле св. Екатерины (на Невском проспекте) при огромном стечении народа, не только поляков, но и русских. О присутствии на этой панихиде Шевченко никаких сведений нет; в это время он был уже тяжело болен.













* * *



Паптелей Пушкарь

[ШЕВЧЕНКО У МАКСИМОВИЧА]

(Запись С. Деревы)



Видел Шевченко я целый год почти каждый день. Я был тогда пастухом и пас скот близ Максимовичевой горы. Шевченко приходил к нам, пастухам, давал гостинцы, а мы для него плясали. Жил он у Максимовича, был не такой, как все другие, простой, с людьми хорошо обращался. Бывало, как забежит скотина в потраву к Максимовичам, так Шевченко просит Максимовича, чтобы тот не гневался на людей.

Шевченко любил собирать баб, девушек для пения песен и сказывания сказок. Бабу Московчиху, Василину, особенно часто звал Шевченко. Она много знала старинных сказок и песен. Народ очень уважал Шевченко, потому что он, бывало, и малыша не пропустит, чтобы не поздороваться, не снять шапки. Не успеешь ему первый и шапку снять.

Под дубом, что и теперь стоит, он каждый день сидел и все что-то писал. По праздникам они, бывало, с Максимовичем соберут душ тридцать — сорок народа: люди поют, а они записывают. Шевченко рассказывал, что дальше будет на свете, и любил беседовать с детворой.

Его и малыши любили. Бывало, накупит конфет, соберет детвору да и рассыпет конфеты, а детвора собирает. Как мать ребенка любит, так Шевченко любил детей, особенно лет трех. Возьмет, бывало, такого ребенка, ласкает его, дает гостинцев, играет с детьми, и дети к нему липли. Некоторые люди удивлялись, как это он, такой умный, а играет с детьми.






Пантелей Пушкарь

[ШЕВЧЕНКО У МАКСИМОВИЧА]

(Запись С. Деревы)

Печатается в переводе с украинского издания: Олександер Дорошкевич. Шевченко в селянських переказах, журн. «Житгя й революція», Киев, 1929, кн. 3, март, стр. 114 — 115, где опубликовано впервые.

Публикация сопровождалась указанием: «Село Прохоровка (Гельмязовского района); Пушкарь Пантёха, 86 лет, бывш. крепостной; записал прохоровский учитель С. Дерева» (перевод с украинского).

Стр. 346. Жил он у Максимовича... — Шевченко в. 1859 г. несколько раз бывал на хуторе М. А. Максимовича «Михайлова Гора»,

близ Прохоровки, на левом берегу Днепра. Сохранились портреты Михаила Александровича Максимовича и его жены Марии Васильевны, работы Шевченко, с датами: 19 и 22 июня 1859 г., рисованные в Прохоровкё. Здесь же Шевченко был арестован в июле того же года, при не вполне выясненных обстоятельствах; спустя тридцать лет вдова Максимовича (а не сестра, как ошибочно утверждал Конисский в своей биографии Шевченко) рассказывала Чалому: «Ничего не подозревая, Т. Г. [Шевченко] отправился к своему старому приятелю М. А. Максимовичу, на Михайлову Гору, куда он был приглашен на парадный обед, нарочно для него устроенный. Во время обеда приехал пристав и хотел тот же час арестовать дорогого гостя, не давши ему докончить обеда; но хозяин [М. А. Максимович] упросил его обождать, пока он от него уедет: «Чтоб не у меня в доме», — шептал он приставу в передней. Добржинский [пристав] ушел и сделал на поэта засаду у Днепра. Едва Шевченко успел отплыть на несколько сажен от берега, как становой налетел На него, пересадил на своего «дуба» и отвез в становую квартиру в Мошны». (См. журн. «Киевская старина», 1889, кн. 2, февраль, стр. 462.)

Народ очень уважал Шевченко... — О встречах с Шевченко в народе сохранилось множество рассказов, и некоторые из них имеют вполне достоверное основание. Важно отметить, что в 1859 г., во время пребывания на Украине, Шевченко широко занимался прямой революционной йропагандой, в частности — читал свои (прежние и новые) запрещенные произведения. М. П. Драгоманов свидетельствует: «Я помню, что Максимович рассказывал мне, когда Я был у него на хуторе летом 1866 г., как Шевченко беседовал за Днепром во всевозможных компаниях, в том числе и мужицких, о тем,' — говорил Максимович с досадой, — что матерь божья была «покрыткой» (невенчанной матерью)». Ясно, что Шевченко читал народу свою поэму «Мария», над которой как раз в это время работал.

Под дубом, что и теперь стоит... — Шевченковский дуб в Прохоровкё сохранился до наших дней; на нем установлена мемориальная доска.













* * *



М. Ф. Яшовский

ВОСПОМИНАНИЯ О Т. ШЕВЧЕНКО В 1859 ГОДУ



В то же время, около 1860 года, поэт Тарас Шевченко ездил по всей Украине и проездом через Голосково, летом, как раз перед наступлением вечера, заехал к нам в дом.

Когда я вошел в столовую, то застал поэта, подкреплявшегося рыбой, и своего отца, который сидел подле него и подливал в стаканы вина. Как хорошо воспитанный мальчик, я вежливо поклонился поэту и стукнул каблуками, по-солдатски, а он подал мне в качестве приветствия руку, и я тотчас тогда заметил, что руки у него были маленькие, белые, как у барышни.

Отец пояснил, что у него еще двое сыновей, но они уже старше, обучаются в школах, а я самый меньшой, шести лет, и еще живу с отцом. На вопрос поэта, как меня зовут, я отвечал, что имя мое Михась, а отец добавил, что матери своей я не помню, потому что она давно умерла; и мне сделалось очень грустно, что у меня нет матери. Я отошел от стола и в сторонке присел на диване и слушал, как поэт на украинском языке рассказывал о своих приключениях на море да о своей солдатской службе.

Так как было уже поздно, отец велел мне идти спать, а они еще долго разговаривали вдвоем.

На следующий день, рано утром, я уже мог хорошенько присмотреться к поэту, и скажу, что никогда никто из гостей, — а их немало бывало у нас всяких, больших и малых господ, — никто из них не произвел на меня такого сильного впечатления, как поэт Шевченко.

Роста он был среднего, видный собою, полный, но не слишком; лицо у него было чистое, белое, вообще бледное, глаза голубые, красивые, взгляд приятный, брови тонкие, усы густые, как у казака, лоб высокий, переходящий в лысину, руки маленькие, очень изящные, белые.

Одет он был в летний костюм одного пепельного цвета, на шее был небрежно повязан цветной шелковый платок, а воротничок рубашки был отложной, и такие же отложные манжеты из тонкого полотна — чистые, белые, но не крахмаленные, как у моего отца или у других господ.

Голос у него был чисто грудной баритон — звучный и очень приятный. Вся его фигура производила впечатление величавое, внушительное и необыкновенное. Он производил на меня впечатление какого-то значительного человека; курил он сигарьи из листьев.

В тот же день, тотчас после завтрака, поэт обратился ко мне:

 — Пойдем погуляем.

И мы пошли по берегу Буга, через скалистую гору, до самых зарослей камыша, и там поэт присел на скале и любовался рекой, посреди которой виднелся красивый остров, весь заросший старыми большими ивами, орешником и другими деревьями, а также высокой травой и всевозможными цветами. И весь окружающий пейзаж был очень привлекательным. Поэт задумался, сидя на скале, потом пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

 — Красивый будет из тебя парень.

Когда мы уже возвращались домой, я заметил, что поэт был очень сумрачен и молчалив; он все время вздыхал, потирал лоб рукою и приговаривал тихонько:

 — Ах, боже.

После обеда поэт взял меня за руку и сказал:

 — Идем на рынок.

Тогда как раз был торговый день, то есть ярмарка. Мы вышли на гору, а там сейчас же — совсем недалеко — показалось местечко Голосково и вся торговая площадь, на которой много было телег, лошадей и волов.

Когда же мы вошли в самый центр местечка, я заметил, что поэт внимательно осматривает все вокруг, словно бы ищет кого-то, а затем внезапно произнес:

 — Вон он где.

И мы подошли под стену одного дома, где я увидел расстеленную на земле рогожу, а на рогоже книжник раскладывал рядами свой товар на продажу. Тогда Шевченко, показывая на одну из книг пальцем, проговорил:

 — Смотри, это моя книга, это я ее написал.

Книга эта была в светло-синей обложке *, а сверху было напечатано: «Поэма. Катерина. Т. Шевченко». Поэт велел подать ему в руки эту книгу и, обращаясь ко мне, сказал:

 — Дарю ее тебе на память.

Книжник, сидевший в это время на земле, услышав эти слова, сейчас же поднялся на ноги, сбросил с головы шапку, поклонился и, как тогда было принято, хотел поцеловать поэту руку, однако поэт этого не допустил и только приветливо поздоровался с ним и начал беседовать с ним о книгах. Я же был чрезвычайно доволен, что получил такой подарок, и мы возвратились домой.

На третий день утром поэт уехал, а когда прощался с отцом, то, помню — и никогда не забуду, — он обнял мою голову двумя руками и поцеловал меня в лоб, а я его в обе руки.

Больше я его уже никогда не видел, потому что через какой-нибудь год газеты оповестили, что поэт Шевченко скоропостижно скончался в Петербурге 26 февраля 1861 года.






М. Ф. Яшовский

ВОСПОМИНАНИЯ О Т. ШЕВЧЕНКО В 1859 ГОДУ


Печатается в переводе с украинского издания: Михайло Яшовський, Спомин про Т. Шевченка з 1859 р., сб. «Записки Наукового Товариства імені Шевченка», т. CXIX — CXX, Львов, 1917, стр. 77 — 80, где опубликовано впервые.

В публикация — дата: «Каменка Струмиловская, 8 августа 1913».


Яшовский Михаил Францевич записал свои краткие воспоминания о Шевченко по просьбе В. Г. Щурата, встречавшегося с мемуаристом во Львове перед первой мировой войной.

Стр. 349. Книга... в светло-синей обложке... «Поэма Катерина. Т. Шевченко». — До 1860 г. поэма «Катерина» отдельным изданием не выходила; Яшовский видел какую-то другую поэму Шевченко.


















© Сканування та обробка: Максим, «Ізборник» (http://litopys.kiev.ua/)
28.VI.2009








  ‹‹     Головна


Етимологія та історія української мови:

Датчанин:   В основі української назви датчани лежить долучення староукраїнської книжності до європейського контексту, до грецькомовної і латинськомовної науки. Саме із західних джерел прийшла -т- основи. І коли наші сучасники вживають назв датський, датчанин, то, навіть не здогадуючись, ступають по слідах, прокладених півтисячоліття тому предками, які перебували у великій європейській культурній спільноті. . . . )




Якщо помітили помилку набору на цiй сторiнцi, видiлiть ціле слово мишкою та натисніть Ctrl+Enter.

Iзборник. Історія України IX-XVIII ст.